Бим-Бад Борис Михайлович

Официальный сайт

Завидую тебе, о кленовый лист.
Ты высшей достигнешь красоты
И тихо упадешь на землю.

Сико

Бим-Бад Б. М. О детстве Ленина

Автор: Б. М. Бим-Бад

Текст для "Огонька"
 
От Ленина до Бен-Ладена – один шаг?
 
Проблема терроризма стала основным знаком нового тысячелетия. Кровавым знаком. Но чтобы противостоять террору, надо знать его корни не только в политике и экономике, но, главное, в душе человека. Совершенно новый взгляд на эту проблему предлагает Борис Михайлович Бим-Бад, ректор Университета Российской академии образования, в беседе с нашим корреспондентом Ольгой Мариничевой.
 
— Борис Михайлович, Вас называют прямым наследником Ушинского, разработавшего в XIX веке новую науку о человеке – педагогическую антропологию. Суть ее можно лаконично выразить словами Экзюпери: "Я весь родом из детства". Ушинский создал психологическую основу этой науки, Вы разработали ее социальный, исторический аспект. Ну и при чем здесь террор, терроризм?
 
Собственно, мой интерес к науке никогда не был сугубо академическим. Меня страшно волнует проблема зла, злодейства. Очевидно, так сильна память о собственном военном детстве в осажденной Москве. Поэтому я давно занимался владыками, агрессорами, тиранами, исследовал детство Нерона, Македонского, Сталина, теперь вот добрался до Ленина.
И вдруг обнаружил, что детство Ленина – это начало биографии не просто основателя огромной империи, перевернувшего весь мир, но и первого в истории "автора" массового терроризма.
Террор был и до него, включая Французскую революцию, но несопоставимым по масштабам, не всеохватным. Во Франции казнили, в основном, "бывших". Ленинский же террор был направлен на все слои общества.
С разгрома Кронштадтского восстания началось уничтожение рабочих, вскоре пришла очередь крестьян (под неизбежной риторикой о кулаках-кровопийцах). "Восстание пяти волостей кулачья, – писал Ленин, – должно повести к беспощадному (здесь и далее выделено Лениным – Б.-Б.) подавлению... Повесить (непременно повесить, чтобы народ видел) не меньше 100 заведомых кулаков, богатеев, кровопийц, опубликовать их имена, отнять у них весь хлеб, назначив заложников... Сделать так, чтобы на сотни верст народ видел, трепетал, знал, кричал: душат и задушат кровопийц-кулаков".  И приписка: "найдите людей потверже".  Или – о "черносотенном" (Та же риторика – Б.-Б.) духовенстве: "...Я прихожу к безусловному выводу, что мы должны именно теперь дать самое решительное и беспощадное сражение черносотенному духовенству и подавить его сопротивление с такой жестокостью, чтобы они не забыли этого в течение десятилетий". Ну и далее план – кого повесить, кого пересажать, и чем больше удастся расстрелять – тем лучше.
 
–      Весь этот кошмар семь десятилетий подряд объяснялся и "вчистую" оправдывался в нашей стране легко и просто: "классовая ненависть" и "революционная необходимость". Помню собственный ступор в мозгах от этих объяснений на уроках истории...  Объясняла его своей тупостью.
 
– О ненависти Ленина – никакой не классовой, а обычной, человеческой, мы еще поговорим. А "революционная необходимость" в уже цитировавшемся "сов. секретном" письме о разгроме духовенства объяснялась им с простодушным цинизмом: в стране свирепствовал голод, люди уже стали поедать друг друга, вот поэтому, подчеркивал вождь, и важно не пропустить именно этот момент; голод приведет "широкие массы" либо к соучастию в разграблении церквей, убийству "захравшихся попов" – либо "нейтрализует" возможное сопротивление этих масс. А в итоге, тут же подсчитывал Ленин, несколько сотен (а то и миллиардов) золотых рублей перейдут от церкви в партийную казну.
Но для нас важнее сейчас другое. Вслушайтесь: подавить духовенство "с такой жестокостью, чтобы они не забыли этого в течение десятилетий". О кулаках: "Повесить, непременно повесить, чтобы на сотни верст народ знал, видел, трепетал." Угрозы нагнетаются, сам слог дышит кровью, смертью, неизбежностью. Вот это и есть одна из целей массового террора: устрашение.
В письмах и директивах Ленина впервые в истории политики явно формулируется именно это кредо. (А ведь само слово "террор" – производное от слова "ужас"). Впервые террор (страх, ужас) становится главным инструментом политики, основным цементирующим материалом строительства целого государства. Сталин лишь еще круче замесил тот же "цемент".
Я недавно был на телевизионной съемке, посвященной союзу Белоруссии и России. Собрались знаменитые и, в основном, уже старые люди. Некоторые из них ностальгировали: "У нас было огромное государство, которого все боялись." И я ужаснулся: ведь по-прежнему в глазах огромного большинства наших людей уважать можно того, кого все боятся!
Ленин вполне заслуживает в своем времени звание первого, главного и великого террориста. Он продолжил традиции русского терроризма как такового, но довел эти идеи (в том числе руками своего гениального ученика Сталина) до логического конца.
Честно говоря, я не могу усмотреть принципиальных отличий между Владимиром Ульяновым-Лениным и Усамой Бен-Ладеном. Да вера Ленина – воинствующий атеизм, а у Бен-Ладена – ислам. Но каждый служит своей идее исключительно с помощью всеобщего устрашения. И в этой главной сути между ними гораздо больше сходства, чем различий.
Устрашение – это специфика терроризма XX-XXI веков.  Устрашать надо всех. Без исключения. А для этого – убивать в массовых количествах. И непричастностных, и невиновных, просто случайно попавших под руку – всех подряд.
Ленин очень любил формулу "неотвратимость наказания". Неотвратимость – основное орудие запугивания. Никто не может быть уверен в безопасности, никто не может придумать, как спастись. Как бы ты не приспосабливался к целям режима – все равно погибнешь. Не сейчас, так завтра. Как карта ляжет. Как при бомбежке квадратно-гнездовым способом. При Сталине, например, в домоуправление приходили "разнарядки": арестовать 20 человек. И спасались только те, кого случайно не было дома.
Итак, фатальная неотвратимость гибели, непредсказуемость гибели, невозможность спастись – вот та психология, которую вызывает террор и которой он сам и питается.
 
–      Но какова же психология самих вдохновителей, вождей террора? Как, от чего она зарождается в человеке? Слушая Вас, я вспоминаю светлый скромный домик Ульяновых в Симбирске, златокудрого мальчика на наших октябрятских звездочках... –  и никак  одно с другим у меня не вяжется.
 
–      Это и естественно. Мы все прошли через миф о благополучной, эталонной семье Ульяновых. На самом деле раздираемой жуткими противоречиями. Но подробнее об этом – позже. Сначала об общей психологии террориста.
Чтобы убивать всех подряд, не важны ни идеология, ни религия, ни идея, ни система, ни логика. Для этого необходимо всего навсего презирать и ненавидеть человечество (я говорю о реальных мотивах, чаще всего скрытых за разными лозунгами). Террорист неизбежно человеконенавистник. Тут альтернатива: или ты признаешь человеческую жизнь высшей ценностью и невозможность самих критериев, кому жить, а кому нет – или ты ненавидишь всех. Или косить, или лелеять. Третьего не дано.
Ну немыслим сам этот критерий: кто достоин жить. У Андрея Платонова есть рассказ о дряхлой, сгорбленной старухе, по поводу которой у окружающих возникают вопросы: ну зачем, для чего такому вот существу жить? И автор устами своего героя коротко и строго отвечает: раз она живет – значит, ей надобно жить. Есть основания – пусть это всего лишь любовь к ветерку, солнечному лучу, глотку воды...
Если ты живешь – значит, тебе надобно жить. Это позиция гуманизма.
Террористу же необходимо ненавидеть человека как такового. Но чтобы так ненавидеть мир, творения, так неистово желать перекроить его по своим чертежам, а не по замыслу Божьему, – ненависти к самому человеку недостаточно. Необходимо еще и Богоборчество. Бог страшно мешает террористу. Даже одним своим запретом «Не убий!» - в любой религии. И тогда рождается либо воинствующий атеизм большевиков – либо странное переосмысление, искажение ислама фундаменталистами.
 Нам пора понять, что атеизм – это вид веры, но изуверской. И ссылки на Бога у террористов изуверские, к какой бы религии они себя не причисляли. Вспомним Варфоломеевскую ночь: в темноте было трудно отличить гугенота от не-гугенота, и тогда возобладал призыв: режьте всех! На небе разберутся.
Террористы всех времен либо свергают, отрицают Бога, либо изощренно прячут за его именем собственные цели. А взамен веры подлинной – фанатическая вера в свою правоту, только в свою идею. Фанатик – человек страстный, любящий. Но не мир, не Бога, не людей. Он любит свою идею – и на пути к ее реализации готов погубить хоть всех людей до единого. Пусть рухнет мир – но восторжествует моя идея.
 
– Так все же где истоки этих вывихов сознания? И можно ли их избежать, упредить?
 
– Истоки – в детстве, в семье. При этом главное условие – установка близких, значимых для ребенка людей на его, ребенка этого, некую особость, избранность, избранничество, мессианство.
Эта особость, избранность жестко подчеркивалась в семье Ульяновых матерью, Марией Александровной. Например, вот какую песенку напевала она своим детям постоянно, как молитву, вместо колыбельной:
«… Ты, быть может, на природу
Прозорливый кинешь взор.
Человеческому роду
Разодвинешь кругозор.
Неизвестную от века
Тайну мира подглядишь,
Новой силой человека
Для боренья одаришь…»
 
–  Ну и что же в ней дурного? Наоборот – призыв служить людям, роду людскому…
 
– Вся беда в том, в каком жизненном контексте эта песенка звучала для детей. Благородная идея осчастливить, одарить род  людской – при воспринятом ребенком сознании своей исключительности – не могла не привести в его голове к простой и крайне опасной картине мира: все человечество делится на две части – на меня, который знает, как осчастливить людей, и на всех остальных, кто должен быть мною осчастливлен.
Ну и естественен следующий шаг: убеждение, что ты выше всех, умнее всех. В блестящих характеристиках учебных успехах Володи Ульянова директор гимназии Федор Керенский все же вынужден был подчеркнуть: «ни с кем не дружит». Даже с братьями и сестрами – «невнимателен и груб», по свидетельству самих домочадцев. Они же сами признавали: «Володя захвален в гимназии, да и дома тоже». Но в семье ему все прощали, более того – преклонялись, он был их славой и  гордостью. Ибо он, как говорили в семье, пойдет «дальше всех».
В доме Ульяновых господствовала установка прежде всего на большие достижения в жизни. Ведь и сам отец, Илья Николаевич, совершил немыслимый взлет: простой крестьянский сын стал дворянином, действительным статским советником, был обласкан царем, император Александр III пожаловал ему орден Святого Станислава второй степени (советские биографы мучались в попытках объяснить, как такое было возможно при проклятом царизме). Илья Николаевич месяцами не бывал дома, разъезжая по делам народного образования Симбирской губернии. Мария Александровна была полновластной домоправительницей и прежде всего – в воспитании детей. Отец лишь иногда играл с ними в шахматы.
Мария Александровна была очень волевая, чопорная, гордая и замкнутая дама. Ее так воспитал отец (мать умерла, когда дочери было три года) – очень властный, даже деспотичный человек. Холодная и жестокая Маша, поздно (и явно не по большой любви) вышедшая замуж, она и на детей перенесла отцовские методы, воспитывая в них дух рахметовщины (разве что на гвоздях не спали), огромную волю и чувство превосходства над окружающими. Она ни с кем не поддерживала дружественных связей, Ульяновы жили очень изолированно, одиноко. Когда казнили Сашу, ее старшего сына, соседи пытались выразить сочувствие, в их дом приезжали с визитами. Но, как вспоминали Митя и Аня, мать спрашивала приехавших: «Что Вам угодно? Вы приехали что-нибудь купить?» Наконец, их оставили все.
У Марии Александровны были основания видеть особый знак и в своей судьбе: ее отец был сыном презираемого еврея, жившего за чертой оседлости. Но выучился на врача, принял православие и сделал блестящую карьеру. И, как часто это бывает в подобных случаях, тут же стал антисемитом. Даже написал письмо министру внутренних дел с требованием ужесточить преследование евреев. Ее отец крестился почти одновременно с дедом. Мария Александровна росла в атмосфере семьи «выкрестов», но ее презрение к людям было значительно шире, чем антисемитизм.
Володя же характером (это утверждали его соседи и братья) был гораздо более похож на мать, чем на отца. Кстати, и в отношении к Богу. Мать была атеисткой, отец – глубоко религиозным человеком.
Пожалуй, уже и из сказанного ясно, отчего «самый человечный человек» так презирал «мягкотелую интеллигенцию» с ее «мифом» о нравственности.
И все же окончательно его сознание оформилось после покушения на императора и последовавшей казни старшего брата Александра. Саша ведь тоже жил с сознанием своей избранности, с идеей осчастливить человечество. Но в отличие от яркого, талантливого младшего брата, невероятными успехами не блистал, гимназия давалась ему с трудом. А вот бросить бомбу в царя – это ему было вполне по силам. И главное – пожертвовать собственной жизнью. Ведь с точки зрения еще того, идеалистического периода русского терроризма, единственное, что могло оправдать убийство – это собственная гибель. А Саша жаждал торжественно войти в историю.
И метил он на самом деле не в царя. Саша метил в Бога. А царь просто «попался по дороге», ибо был помазанником Божьим. Наивный недоучка, Саша был нигилистом, отрицал Бога, веру, государственный строй, а сам верил во что-то очень туманное, о чем известно только одно: чтобы оно настало – надо умереть.
Он отверг предложение царя заменить казнь покаянием и пожизненным заключением. А на свидании с матерью возмущенно заявил: о каком помиловании может идти речь, если в пожизненном заключении разрешат читать только религиозную литературу! И Мария Александровна … согласилась. Конечно. Не из-за тягот религиозного чтения. Убежден: она спасала карьеру Володи. Ведь если бы Саша остался жить, они бы считались семьей государственного преступника (смерть же по какой-то безумной логике была его реабилитацией и в глазах правительства). И это бросило бы тень на Володю, который был выше Саши во всех отношениях, просто гений, и как раз готовился закончить гимназию с золотой медалью, поступить в университет (что было бы невозможно, останься Саша в живых).
Сашу казнили. Володя получил золотую медаль и – что оказалось для него всего важнее – библиотеку старшего брата, до того ему неизвестную. Вот в этот момент и происходит, как он сам говорил, его полная «перепашка». Много раз перечитал «Что делать?» Чернышевского, штудировал труды идеологов терроризма Нечаева, Ткачева. И хотя Ленин впоследствии часто говорил: мы отрекаемся от терроризма, имел он в виду лишь индивидуальное уничтожение отдельных людей. Ему-то нужен был террор массовый. И зловещий «Катехизис революционера» Сергея Нечаева не мог быть ему не созвучен. И именно Нечаев настаивал: политика должна быть оторвана, свободна от нравственности. И нет для революционера, существа особого, в мире никаких ценностей, кроме служения идее.
 
— Итак, круг замкнулся? От детской песенки – к  «Катехизису» Нечаева.
 
Действительно, в жизни Ленина проявилось все то, что воспитала мать и чему не смог помешать отец: вера в собственную гениальность, непогрешимость, в себя как носителя истины, фанатическая воля и железная настойчивость. Презрение, ненависть к людям, абсолютная подмена человеческих чувств неистовой верой в свою идею. Которая оказалась ложной.
Ленин ошибся во всем. Начиная с того, что перепахал Маркса, выбросив из него саму суть его экономического учения: идею мирового рынка заменил идеей построения социализма в отдельно взятой стране. По сути, он попросту приспособил все сколько-нибудь популярные идеи того времени к своей собственной.
Вообще, террористы, как я понял, все – недоучки. Образованность Ленина была сугубо провинциальной особенно на фоне мирового масштаба задач, которые он взялся решать. В этом он был самоучкой. Что же касается его собственного чтения, то он не читал ничего, кроме «полезных» вещей. Но это не мешало ему писать о том, чего он не знал совершенно: к примеру, в «Материализме и эмпириокритицизме» критиковал Канта, Маха, которых никогда не читал.
Мимо Ленина  прошли почти все великие открытия конца XIX – начала  XX века: колоссальные открытия в социологии, фрейдизм, труды Бехтерева, Густава Лебона… Очень часто он просто походя переоткрывал то, что было уже открыто до него на более серьезном уровне. Не читал Бергсона, полностью оставил без внимания экзистенционализм (в лице Кьеркьегора). Подолгу живя на Западе, совершенно не интересовался западной культурой.
Это был ограниченный, зашоренный своими схемами человек. Подлинную культуру – к развитию которой у него были действительно блистательные потенции – он подменил в себе фантастической любовью к собственной идеи переустройства мира. Впрочем, это общая трагедия всех, даже самых ярких фанатиков-террористов.
 
- И все же, уверена, очень многие расценят Ваш анализ семьи Ульяновых как «глумление над отечественными святынями»… Куда спокойнее разоблачать «чужой» терроризм.
 
Но ведь на самом деле о семье Ульяновых, о детстве Ленина у нас много достоверного материала, чтобы делать выводы об общих психологических истоках терроризма – этого самого страшного на сегодня мирового зла. И пытаться им противостоять в самом зародыше, в детстве. Педагогика сегодня в силах воспрепятствовать «комплексу Герострата», разрушительства – воспитанием созидателей, поощрением нравственности, человечности, благоговения перед человеческой жизнью, как священной и неприкасаемой высшей ценностью.
Бомбежками, ракетами, «зачистками» терроризм можно лишь на короткое время приглушить. А искоренить это зло по силам только педагогике, воспитателю, а не полководцам.
 
                   Беседу вела
                   Ольга Мариничева.



Понравилось? Поделитесь хорошей ссылкой в социальных сетях:



Новости
25 мая 2016
Тодосийчук, А. В. Науке нужны кадры и спрос на инновации

О финансировании науки

подробнее

06 мая 2016
Арест, Михаил. Проблемы математического образования 21 века

Вызовы нового времени и математика в школе

подробнее

26 апреля 2016
Ян Амос Коменский. Матетика, т. е. наука учения. Окончание

Окончание трактата Яна Амоса Коменского «Матетика»

подробнее

17 февраля 2016
Ян Амос Коменский. Матетика, т. е. наука учения

Деятельность учения сопровождает деятельность преподавания, и работе учителя соответствует работа учеников. Теоретически и практически это впервые показал Ян Амос Коменский, развивавший МАТЕТИКУ, науку учения, наряду с ДИДАКТИКОЙ, наукой преподавания.  
 
Трактат Коменского «Матетика, то есть наука учения» недавно был переведён на русский язык под редакцией академика РАН и РАО Алексея Львовича Семёнова.

подробнее

17 января 2016
И. М. Фейгенберг. Пути-дороги

Автобиографическая статья выдающегося психолога и педагога Иосифа Моисеевича Фейгенберга (1922-2016)

подробнее

Все новости

Подписка на новости сайта:



Читать в Яндекс.Ленте

Читать в Google Reader


Найдите нас в соцсетях
Facebook
ВКонтакте
Twitter