Бим-Бад Борис Михайлович

Официальный сайт

Много многознаек не имеют разума. Надо стремиться не к многознанию, а к многомыслию.

Демокрит

Бассин Ф. В. К развитию проблемы значения и смысла

Автор: Ф. В. Бассин

К развитию проблемы значения и смысла // Вопросы психологии, 1973, № 6. С. 13-23.
 
Проблема значения и смысла является, как это хорошо известно, одной из фундаментальных проблем психологии, привлекающих в последние годы в психологической литературе, как отечественной, так и зарубежной, пристальное внимание. У нас систематический теоретический и экспериментальный анализ этой проблемы связывается в первую очередь с именем А. Н. Леонтьева. Разработанная А. Н. Леонтьевым концепция значения и смысла была недавно изложена ее автором в обобщенной форме в статьях, опубликованных в «Вопросах философии» {№ 9 и № 12, 1972 г.) и являющихся неоспоримо очень важным событием в нашей литературе. Ниже изложены некоторые мысли, которые эти статьи вызывают.
В первой статье анализируется проблема предметной деятельности, как главного из факторов, определяющих сознание человека. Во второй — рассматриваются вопросы «чувственной ткани» сознания, значения и смысла. Эти статьи являются, — хотя и в несколько завуалированной форме, — продолжением дискуссии о предмете психологии, проходившей на страницах журнала «Вопросы психологии» на протяжении целого года [1], [15], [8], [14], [5], [6], [7], [9], [2]. Как и всякое большое философско-психологическое произведение, они важны не только тем, что в них утверждается, но и теми новыми направлениями мысли, для которых дают повод. Поэтому становится очевидной их значительность в методологическом плане и понятным интерес, который они возбуждают. Не вызывает сомнений, что их содержание, принципиальные теоретические установки и перспективы, на которые они указывают, найдут широкий отклик в нашей литературе.
Вместе с тем, каждая из этих статей вызывает немало новых вопросов.
 
Я имею в виду важнейшие для психологии категории значения и смысла, разнообразные подходы к которым можно проследить на современном этапе в рамках не только философии, философски ориентированной психологии, психолингвистики, но и большой и малой психиатрии, психотерапии, а в самое последнее время также — неврологии (в связи, хотя бы, с вопросами семантики агнозий), нейрофизиологии (в связи с вопросами онтогенеза восприятия), кибернетики, теории литературы и искусства и целого ряда других областей теоретического и практического знания.
Ставя проблему значений и смыслов, А. Н. Леонтьев приходит к выводу, имеющему первостепенное значение для теории предмета психологии, а именно — к заключению о том, что центральным в предмете психологии или, во всяком случае, весьма важным компонентом этого предмета является «личностный смысл» и все, что с последним непосредственно связано. Интересен путь, следуя которому он приходит к этому выводу.
А. Н. Леонтьев четко противопоставляет надиндивидуальные объективные «значения» субъективным, личностным «смыслам». Он подчеркивает, что «у человека чувственные образы приобретают новое качество, а именно свою означенность. Значения и являются важнейшими «образующими» человеческое сознание... Носителем значений является язык... За... значениями скрываются общественно выработанные способы... действия, в процессе которых люди изменяют и познают объективную реальность». Однако, тут же указывает он, «значения сами по себе, то есть в своей абстракции от их функционирования в индивидуальном сознании, столь же не «психологичны» как и та общественно познанная реальность, которая лежит за ними». В этом виде они «составляют предмет изучения в лингвистике, семиотике, логике» [11; 134].
Что же «субъективирует», «индивидуализирует» значения, вводя их тем самым в круг концептов психологии? Ответ изящно прост: «Значения и свернутые в них операции сами по себе, то есть в своей абстракции от внутренних отношений системы деятельности и сознания вовсе не являются предметом психологии. Они становятся им (разрядка моя — Ф.Б.), лишь будучи взяты в этих отношениях, в движении их систем» [11; 135]. А далее картина уточняется: «В этих внутренних системных отношениях они единственно и обретают свою психологическую характеристику» [11; 136], преобразуясь в «значения для субъекта», то есть в «личностные смыслы», которые «не имеют над-индивидуального... непсихологического существования» [11; 139]. Напротив, они, эти личностные смыслы, и только они связывают значения «с реальностью самой его (то есть субъекта — Ф. Б.) жизни в этом мире, с ее мотивами. Смысл и создает пристрастность человеческого сознания» [11; 139].
Идея центрального положения смыслов в системе предмета психологии подается, таким образом, очень отчетливо. И выступает эта идея как методологически строгая, создающая много новых возможностей для дальнейшего развития исследований и обозначающая в этой связи как бы определенный рубеж в длительном процессе эволюции наиболее общих психологических понятий. Говоря о ней, нельзя не отметить и близость к ней некоторых высказываний в дискуссии о предмете психологии (особенно — представления о «ситуационных» смыслах, понимаемых как «преимущественный предмет» психологии [10; 107]).
Сказанное выше характеризует основное направление, по которому развивается мысль в последних двух параграфах второй статьи. Однако, когда мы переходим от прослеживания этого общего направления к более детальному анализу, перед нами обрисовываются моменты еще недостаточно исследованные, а также вопросы, имеющие в какой-то степени дискуссионный характер.
Ниже изложены некоторые соображения, возникающие в этой связи.
1. Первое из этих соображений не имеет принципиального характера и относится лишь к терминологии. Выражение «личностный смысл» не плеоназм ли это? Ведь «смысл» может быть, вообще, только личностным. Но если это так, то «личностный», как эпитет, излишен. Разграничения же, которые выступают внутри категории смысла, связаны, по-видимому, не с фактором личности, а, скорее, с характером тех процессов, которые опосредствуя объективные надиндивидуальные значения, преобразуют последние в субъективные индивидуальные смыслы. По поводу характера этих процессов возникает, однако, неясность, заключающаяся в следующем.
2. В дискуссии о предмете психологии, при рассмотрении вопроса о факторах формирования и преобразования значений, было обращено внимание на то, что для человека существуют двоякого рода значения воздействующих на него стимулов. Одни — «непосредственные», о которых можно сказать, что они жестко заранее фиксированы (традицией, обучением, воспитанием, подражанием, обусловливанием, иногда — стихийно). И другие — «опосредствованные», то есть определяемые не только или, даже, не столько характеристиками воздействующего стимула, сколько «историей» субъекта, который этот стимул воспринял, или особенностями «ситуации», в которой стимул воздействовал. Первые из этих значений «объективны», традиционны, заранее как бы запрограммированы, стабильны. Вторые, преломленные через опыт, накопленный субъектом ранее, гораздо более изменчивы и существуют, как таковые, лишь для их субъекта. А далее было подчеркнуто, что «нетрудно уловить близость всего этого рассуждения... к концепции «значения» и «смысла», как она представлена в работах психологической школы Л. С. Выготского, — А. Н. Леонтьева, А. Р. Лурия и других» [1; 106].
Согласен ли А. Н. Леонтьев с таким решением коренного вопроса о причинах, обусловливающих эту неоднотипность значений, эту возможность для них выступать в форме как «не-психологической» («надинди-видуальной)», так и подлинно психологической (смысла)? Очевидно, нет, ибо он прямо указывает, что «эта проблема (то есть проблема преобразования значений в смыслы— Ф. Б.)... отнюдь не снимается... ссылками на тот факт, что значения преломляются конкретными особенностями индивида, его прежним опытом, своеобразием его установок, темперамента и т. д.» [11; 136]. Он не считает, что преобразование «значений» в «смыслы» происходит на основе их опосредствования «историей» и «ситуацией» или, более обобщенно, — предшествующим опытом субъекта. Но в таком случае возникает неясность, связанная с тем, что по-видимому, никакого другого фактора этого преобразования не существует. Это видно даже из того объяснения характерной двойственности существования значений, которое дает сам А. Н. Леонтьев. Двойственность эта, — указывает он, — «состоит в том, что значения выступают перед субъектом и в своем независимом существовании — в качестве объектов его сознания — и вместе с тем, в качестве способов и «механизмов» осознания...». При этом, тут же продолжает он, — они (то есть значения) «необходимо вступают во внутренние отношения, которые связывают их с другими «образующими» индивидуальное сознание» [И; 136].
Но разве это вхождение во «внутренние отношения» есть не то же «преломление через прошлый опыт»? Разве не очевидно, что здесь лишь другими словами выражается та же мысль, что смысл возникает на основе опосредствования значений факторами «истории» и «ситуации»?
И подобное опосредствование неизбежно, ибо если значения «в этих внутренних системных отношениях... единственно (разрядка моя —
Ф. Б.) ...обретают свою психологическую характеристику» (там же), то, тем самым, становится немыслимым, чтобы какой-то другой фактор, кроме преломления через прошлый опыт, кроме опосредствования этим опытом, — придал значению качество смысла.
Представляется, что как разграничение значений на «неопосредствованные» («надиндивидуальные») и «опосредствованные» (смыслы), так й сама идея опосредствования значений факторами «ситуации» и «истории» как основного «механизма» их преобразования в смыслы, получают в свете анализа, проведенного А. Н. Леонтьевым, и его объяснений только лишнее оправдание.
3. То, что сказано в обсуждаемых статьях о природе значений и смыслов логически распределяется на две части. С одной стороны, это проведенный на очень высоком теоретическом уровне анализ того, как значения порождаются социальными факторами, деятельным отношением человека к миру.
На этом аспекте я остановлюсь несколько позже, ограничиваясь сейчас лишь указанием на явную несправедливость упрека, прозвучавшего в адрес А. Н. Леонтьева, согласно которому его обостренное внимание к социальному генезу значений, к порождающим значения общественным факторам, это всего лишь... уход в «истмат», восполнение социологическими обобщениями пробелов конкретно психологического знания [4; 14]. Такая критика его представлений философски наивна. Исторический материализм всегда присутствует как подтекст, как скрытый логический вектор при методологически адекватном рассмотрении больших психологических проблем, и он органически вплетен в систему анализа, представленного в обсуждаемых статьях, только обогащая последний. Еще менее, конечно, правильным является утверждение, что вследствие подобного социологизирующего подхода оказывается «пропущенным, может быть, самое главное психологическое звено» [4; 14]. Напротив, то, что в статьях вычленяется категория смысла как главного, — если можно так выразиться, — «субстрата» психологического, в значительной степени приближает нас к более глубокому, к более строгому пониманию подлинной природы этого «самого главного психологического звена».
Во второй части своего исследования А. Н. Леонтьев говорит уже не о социальном генезе смыслов, а об их связи с «чувственной тканью сознания», об их интенциональности, об их субъективности, переходящей в «пристрастность», об их противопоставленности внепсихологическим и надиндивидуальным значениям и т. п. Здесь, однако, его построения, при всей их яркости, остаются замкнутыми в рамках скорее только феноменологии проблемы, только описания исследуемого, — создавая тем самым опасность их неадекватного истолкования.
При поверхностном подходе может представиться, что оставаясь в рамках феноменологии значений и, особенно, феноменологии личностного смысла как основной формы связи значений с «реальностью самой жизни в этом мире» [11; 139], А. Н. Леонтьев становится на позицию, которая не легко отграничима от некоторых вариантов экзистенциалистского изображения тех же, по существу, субъективных феноменов и состояний. Поводом для такого принципиально неправильного понимания может явиться хотя бы то, что, характеризуя центральное для него понятие личностного смысла, А. Н. Леонтьев использует традиционную терминологию Ж. П. Сартра («etre-pour-soi»), определяя личностный смысл как «для—себя—бытие» конкретного субъекта, и именно в становлении этого смысла видит процесс, преобразующий «значения» в категории подлинно психологичского порядка. По Сартру, «etre-pour-soi», «существование — или бытие—для—себя», смысл, которым человек наделяет «свой» мир, значение, которое придается деятельности ее субъектом, это также то главное, что вносит в деятельность определенную направленность, что является ее подлинным психологическим основанием, психологическим выражением, и что ее в глазах субъекта в конечном счете нравственно и логически оправдывает. В яркой художественно-литературной форме сходные мысли о психологической природе этого «для—себя—бытия», о ведущей роли «смысла», звучат в новеллах Сент-Экзюпери и в ряде других произведений, созданных в начале 40-х гг. некоторыми из деятелей французского Сопротивления, придерживавшихся экзистенциалистски ориентированных представлений. Их можно встретить также у позднего Ясперса и в целом ряде других зарубежных философских и психологических источников.
Надо, однако, ясно понимать, что если линии разграничения, существующие между методологически глубоко разными позициями, не сразу распознаются в условиях феноменологического подхода, то это менее всего должно восприниматься как нечто парадоксальное. В качестве аргумента в пользу правильности такой точки зрения можно привести нашу установку в спорах с психоанализом.
Хорошо известно наше принципиально отрицательное отношение к этому течению и, однако, оно не помешало признанию нами реальности ряда специальных фактов, которые стали предметом исследования психоаналитической школы, не помешало признанию реальности определенных элементов той феноменологии, которую фрейдизм, создав, не смог впоследствии сделать предметом подлинной науки. Во многом сходная картина возникает при обращении к психологическим теориям значения и смысла. Феноменология этих категорий, созданная теми, кто развил, одновременно, рафинированно идеалистическую, ирра-ционалистически извращенную концептуализацию (истолкование существа) этих категорий, содержит немало такого, что может быть продуктивно использовано и нами, подходящими к совокупности всех этих вопросов с полярно-противоположных, марксистско-ленинских позиций. С особой убедительностью это было показано в клинике, при изучении роли, которую факторы значения и смысла играют, в развитии и преодолении болезней. Феноменология этой роли, представленная во многих произведениях психосоматически и даже откровенно психоаналитически и экзистенциалистски ориентированной психиатрии и неврологии, является реальным знанием, отвлекаясь от которого, мы только суживаем горизонт.
Когда же, выходя за рамки феноменологии, исследование обращается к истолкованию су щ ест в а анализируемых категорий, то ярко выступает, что теория значений и смыслов, представленная А. Н. Леонтьевым в обсуждаемых статьях, не только отлична от экзистенциалистской: она антагонистична последней. Очевидным, однако, этот антагонизм становится лишь тогда, — и этот момент принципиален — когда в рассмотрение вовлекаются вопросы либо социально обусловленного генеза значений, либо активной, организующей, управляющей роли смыслов. Но если первая из этих проблем А. Н. Леонтьевым поставлена и интересно, глубоко разрешена (в основном, в первой из рассматриваемых статей), то второй проблемы его анализ касается гораздо в меньшей степени.
Можно сказать даже более того. А. Н. Леонтьев явно рассматривает задачу выявления этой направляющей роли смыслов как второстепенную. Он подчеркивает: «главное состоит вовсе не в том, чтобы указать на активную, управляющую роль сознания. Главная проблема заключается в том, чтобы понять сознание как субъективный продукт, как преобразованную форму проявления тех общественных по своей природе отношений, которые осуществляются деятельностью человека» [11; 130].
Эта характерная расстановка акцентов проходит красной нитью в обеих статьях, ограничивая в определенном отношении их логическую структуру. Ее влияние обнаруживается не только в том, что оказываются вне рамок рассмотрения вопросы, по поводу которых есть не мало что сказать важного как общей психологии, так и разнообразным ответвлениям этой дисциплины (особенно — психологии клинической, которая в значительной своей части, — психосоматической, — непосредственно связана с идеей управляющей роли значений и смыслов) и что, возможно, еще будет сказано А. Н. Леонтьевым в дальнейшем. Она обусловливает своеобразие подхода и к тем проблемам, которые непосредственно в статьях обсуждаю т ся. Проследим это обстоятельство сначала на материале первой статьи, затем второй.
4. Во втором параграфе первой статьи А. Н. Леонтьев напоминает факторы, лежащие у истоков предметной деятельности и подсказываемые ее диалектико-материалистическим осмыслением: ее неминуемую включенность в «систему отношений общества» [10; 98], то бесспорное — для всякого, стоящего на позиции марксистско-ленинского понимания, — обстоятельство, что деятельность человека является не просто средством приспособления к внешним общественным условиям, «но что сами эти общественные условия несут в себе мотивы и цели... деятельности, ее средства и способы; словом, что общество производит деятельность образующих его индивидов» [10; 98].
Вместе с тем, он предостерегает от представления, по которому организация деятельности конкретных людей лишь копирует структуру соответствующих социальных отношений, «лишь персонифицирует отношения общества и его культуру» [10; 98]. Он подчеркивает, что между деятельностью индивидов и общественными отношениями «имеются сложные, связывающие их трансформации и переходы, так что никакое прямое сведение одного из них к другому невозможно». «Для психологии, — говорит он, — которая ограничивается понятием «социализации» психики индивида эти трансформации остаются настоящей тайной. Эта психологическая тайна открывается только в исследовании порождения человеческой деятельности и ее внутреннего строения» [10; 98] (разрядка моя — Ф. Б.).
Этими сильными и точными словами обрисовывается кардинальнейший вопрос: проблема ограничений, с которыми вынуждена считаться любая форма сведения («редукции») индивидуальной деятельности, «психического», на отношения «социальные». Из приведенного выше видно, что так называемое «прямое» сведение представляется А. Н. Леонтьеву лишь вульгарным социологизмом и в этом он, конечно, бесспорно прав. Но охарактеризовав всю сложность проблемы, подведя читателя к порогу «настоящей тайны», он его далее довольно жестокосердно ... покидает. Ибо никакого объяснения того, какие психологические факторы, какие «механизмы», какие принципы создают возможность этого отлета, этого отрыва, — в каких-то, разумеется, пределах,— деятельности от порождающих ее общественных условий, что именно обусловливает наличие каких-то степеней свободы индивидуальной деятельности от «социального», ее относительную независимость, ее «самодвижение», ее активность, он не дает (если не считать нераскрытого намека на то, что разгадка — во «внутреннем строении» человеческой деятельности).
В тезисе о значении «предметности» как фактора, определяющего деятельность, звучит указание на включенность деятельности в «систему отношений общества», то есть представление, отказ от которого равносилен отказу от методологически для нас основного. Но достаточно ли это подчеркивание «предметности», как «конституирующей» характеристики деятельности, для раскрытия закономерностей последней? Положительный ответ на это вопрос означал бы снятие всей проблемы активности деятельности и ее относительной независимости от «социального».
Такова характерная ситуация, возникающая как только ставится проблема сведения «деятельности индивида» к «общественным отношениям». Чтобы разрешить выступающие в ней противоречия, необходимо опираться на концепцию внутреннего строения деятельности, которая, однако, отнюдь неисчерпывается идеей «интерио-ризации», идеей зависимости этого строения от мира предметов и от строения внешней деятельности. В противном случае анализ гораздо скорее приводит, — независимо от воли анализирующего, — к утверждению принципа «прямого сведения», чем «непрямого».
Небезынтересно, что идея недопустимости непосредственной редукции (прямого сведения) «внутреннего» на «внешнее», «психического» на «социальное» и «физиологическое» также прозвучала в упомянутой выше дискуссии о предмете психологии. При этом было высказано мнение, что эта идея приводит к необходимости вычленения закономерностей особого типа: отражающих специфические особенности организации психической деятельности, порожденные и закрепленные историческим развитием сознания, создающие основу для реализации выше упомянутого «отлета» «внутреннего» от «внешнего» и заслуживающие в этой связи названия «собственно психологических» [2; 118—121].
5. Почему проблема активности «внутренней деятельности», ее относительной независимости от «социального», не исчерпывается ее традиционным большим планом — активности личности, а выступает, при определенном к ней подходе, — при прослеживании «составляющих» ее факторов, — как проблема управляющей роли именно смыслов, этих своеобразных «значений — для субъекта», глубоко, хотя иногда и очень скрыто влияющих на организацию деятельности?
Можно уверенно относить к прошлому тот период в развитии наших знаний, когда в качестве основного принципа организации поведения (и биологических проявлений жизнедеятельности) человека, обеспечивающего относительную «свободу» этого поведения, многие рассматривали условный рефлекс в его классической форме, то есть в отвлечении от того глубочайшего, коренного преобразования условно-рефлекторной деятельности, которое привносится второй сигнальной системой. Соображения, в силу которых принцип классического условного рефлекса не является достаточным для объяснения организации сложных форм двигательной активности даже животных, — не говоря уже о человеке — были сформулированы еще около 40 лет назад К К настоящему времени накопилось немало и других данных, приводящих к аналогичному отрицательному выводу.
Подобные взгляды, однако, лишь с большим трудом пробивали себе дорогу, ибо вся эта критика организующей роли условного рефлекса страдала существенным недостатком. Будучи сильной в своей негативной части, она оставалась слабой конструктивно. Если не условнореф-лекторные замыкания организуют поведение и жизнедеятельность человека, то какие иные факторы и механизмы придают этому поведению, этой жизнедеятельности характерную целенаправленность, вынуждая их при этом, зачастую, проявляться не как «уравновешивание», а, напротив как активное «преодоление» среды?
 
1 В частности, самим И. П. Павловым (...когда обезьяна строит свою вышку... то это «условным рефлексом» назвать нельзя» [12; 262]). См. также [13].
 
Мысль о том, что в качестве такого принципа выступает значение, которое эти процессы имеют для их субъекта, созревала очень медленно, далеко в стороне от критики условнорефлекторно-го направления и резко опередив во времени не только эту критику, но и само зарождение идеи условного рефлекса. Эта мысль возникла в рамках не физиологии, и не психологии. Ее корни уходят в клинику и теряются в ускользающей от анализа дали времени, — в седой древности не только греческой, но так же, как это было недавно установлено на основе палеографических находок, египетской, индийской и китайской медицинской эмпирии. Прослеживать же ее в рамках нашей медицинской науки удается в основном со второй половины XIX века, — главным образом, начиная с работ выдающегося терапевта Г. А. Захарьина, представления которого о глубокой зависимости эффекта лечения от «значения», которое это лечение имеет для больного, были в дальнейшем подхвачены и углублены целым созвездием блистательных представителей русской дореволюционной и советской медицины. И только в более позднем периоде (30-е — 40-е годы нашего века и далее) сходная «клиническая философия значений, символов и смыслов» («de significations, de symboles et de sens», —А. Лефевр и другие) в ее, к сожалению, преимущественно психоаналитическом истолковании, легла в основу теории и практики всей зарубежной «психосоматической медицины».
В чем же заключались огромные, ощущавшиеся на протяжении десятилетий трудности рациональной концептуализации регулирующей роли значений и смыслов, стимулировавшие распространение и в медицине, ив психологии представления о возможности только интуитивного постижения этих категорий, как управляющих факторов, и побудившие идеалистическую философию к созданию множества иррационалистических «теорий смысла» (Н. А. Бердяев; ставшая выражением деградации экзистенциалистской мысли «эсхатология» и т. п.)? Можно с уверенностью сказать, что главная из этих трудностей заключалась в отсутствии строгих научных понятий, способных адекватно раскрыть существо тех процессов, на основе которых осуществляется регулирующая функция значений.
В рамках настоящей статьи я ограничусь лишь напоминанием, что преодолеваться эта трудность стала только после того, как были проложены в советской психологии подходы к проблеме регулирующей функции значений, отталкивающиеся, с одной стороны, от идеи психологической установки Д. Н. Узнадзе, а с другой, от принципа так называемого «топологического» регулирования функций (регулирования функций по принципу их «существенности» или «значимости»), сформулированного Н. А. Бернштейном еще в 1935 г. [3].
Использование этого принципа означало проникновение в концепцию регулирования поведения и жизнедеятельности представления о принципиальном различии, существующем между морфо-функциональным выражением, генетическими механизмами и законами динамики того, что является для биологической особи «существенным», с одной стороны, и аналогичными аспектами того, что выступает как «несущественное», с другой.
Это различие можно проследить уже в условиях простейших форм жизнедеятельности, по мере же восхождения к формам более сложным, к уровням, на которых возникает возможность говорить о «субъекте процесса», разграничение между природой «существенного» и «несущественного» приобретает постепенно облик различия между природой «значимого» и «незначимого». Вся важность этого различия подчеркивается хотя бы тем, что для оптимизации условий развития и сохранения «значимого» биологическая эволюция не щадит никаких усилий. Если требуется (для выживания вида), она создает, ориентируясь на особенности «значимого», даже специальные органы и системы органов. Вспомним хотя бы о специализированных нейронах в сетчатке лягушки, открытых недавно Леттвином, Матурана и их коллегами. Когда же, продолжая восхождение по лестнице эволюции, мы оказываемся на уровне человека, на уровне речи и понятий, то фактор «значимого», определявший на уровне лягушки работу нейронов «новизны», на уровне собак — условнорефлекторное слюноотделение на подкрепляемый сигнал, словно «отрывается» (пусть будет прощена эта метафора) от системы своих непосредственных материальных носителей и выступает как воплощенный в понятии «значения». В этой его новой, понятийной форме проявления его регулирующих функций становится, однако, лишь еще более глубокими.
Я напомню яркий экспериментальный факт, показывающий, кяк-поразительно рано проявляется в условиях онтогенеза ориентация на этот параметр. Этот факт был обнаружен несколько лет назад Фантцем [16], разработавшим методику определения объекта, на который устремлен взор ребенка, и времени фиксации взора на этом объекте. Фантц предъявлял младенцам в возрасте от 1 до 15 недель изображения нормального человеческого лица и лиц, схема строения которых была грубо искажена. Им было установлено (эти данные были впоследствии подтверждены), что уже в этой очень ранней фазе взор ребенка дольше задерживается на изображениях первого типа, то есть изображениях, имеющих определенную «значимость».
В еще более отчетливой форме регулирующая роль «значимого», н е-изменная направленность функций на реализацию «значимых» (топологических), а не «незначимых» (метрических) соотношений, обнаруживается в эффекторике человека, особенно в эффекторике, ориентированной семантически.
Когда мы изучаем на циклограммах детали высоко совершенных движений виртуоза, овладевшего сложной формой движений, то легко замечаем, что при повторениях эти движения могут оставаться безупречными, то есть не изменяющимися в отношении своих «существенных» особенностей, в отношении того «топологического», что придает им их совершенство, — одновременно вариируя, довольно, иногда даже резко, по тонким «несущественным» (метрическим) особенностям их кинематической структуры.
Фундаментальное положение, по которому поведение в самых разных его проявлениях формируется по критериям «значимости», то есть направляется, организуется в соответствии со «значениями — для — субъекта», выступает в свете подобных фактов очень отчетливо. Одновременно эти факты подчеркивают, что отвлекаясь от представления о стабильности (уже на до-психологическом уровне) «существенного» и вариативности «не существенного», об определяющей роли «топологического» и подчиненной роли «метрического», о своеобразных функциях «поиска» и «маневра», которые выполняются «метрическими» компонентами поведения для того, чтобы обеспечить реализацию смысла, направляющего поведение, — нельзя строгим образом отразить ни основное в структуре деятельности (тема конца первой статьи А. Н. Леонтьева), ни способ (путь, механизм), на основе которого смыслы выполняют столь характерную для них организующую роль.
6. Всем сказанным выше я пытался только усилить важную идею А. Н. Леонтьева о роли смыслов как того, что связывает значения «с реальностью самой ... жизни (субъекта — Ф. Б.) в этом мире» [11; 139]. Теперь же я хотел бы сделать несколько замечаний, налагающих определенные ограничения на эту идею, в связи с представлением о том, к ак проявляется активная роль смыслов.
Неоспоримо, что когда мы говорим о влиянии, которое смыслы оказывают на деятельность, это — абстракция, необходимая для более глубокого развития мысли, но и только — абстракция. «Значения — для — себя», то есть смыслы, как таковые, в «голом» виде, как психологическая данность не существуют. Форма в которой они предстают перед сознанием, это то, что А. Н. Леонтьев называет «чувственной тканью сознания», то есть, применяя обычную терминологию, более или менее эмоционально-окрашенные образы, более или менее аффективно насыщенные переживания. Поэтому переживание и его «значение — для — субъекта», его смысл, это не разрывная цельность. Попытка расслоить их интеллектуальным скальпелем уничтожает их, ибо смысл в отвлечении от переживания это — чисто логическая конструкция, а переживание в отвлечении от характеризующего его смысла является категорией, подлежащей ведению гораздо скорее физиологии, чем психологии.
Предметом психологии смыслы становятся, другими словами, выступая не изолированно от переживаний, а только в форме переживаний, переживаний, имеющих определенный смысл. Фундаментальное представление об управляющей функции смыслов раскрывается, поэтому, в условиях не противопоставления «смыслов» «переживаниям», а интеграции обоих этих понятий в рамках идеи «значимого переживания». Совместимо ли такое понимание с тем, которое предлагает А. Н. Леонтьев?
Характеризуя категорию «переживаний», А. Н. Леонтьев определяет последние как явления, возникающие лишь на «поверхности» системы сознания, как факторы, которые только «кажутся» движущими деятельностью субъекта, как феномены, подлинная роль которых быть только сигналами смыслов («их реальная функция состоит лишь ... в том, что они сигнализируют о личностном смысле событий») [11; 140]. Не приводит ли, однако, такое понимание, отводящее на долю осознаваемых переживаний лишь иллюзию управления поведением, к трудностям при конкретном его раскрытии?
Элементарное ощущение это действительно только сигнал раздражения. Но если, расширяя эту схему, мы примем, по аналогии, что и развитое переживание это лишь псевдоактивный сигнал смысла, то не осложним ли мы тем самым так тщательно разработанную в советской психологии, — прежде всего самим А. Н. Леонтьевым,— идею развития форм психической деятельности? Если утверждается (и это бесспорно и фундаментально), что «смысл» это главная связь значений с «реальностью жизни», с «мотивами» [11; 139] неодновременно, указывается, что переживания лишь иллюзорно управляют деятельностью, то не станем ли мы в позицию, понять которую будет не легко для многих? Легко ли будет согласовать такую трактовку со стремлениями всех тех, кто в формировании именно «переживаний» определенного типа видит главный путь воспитания личности, главное средство оптимизации управления деятельностью?
А если вновь вернуться к теоретическому плану, то нельзя не напомнить, что если исследование функции смыслов будет производиться в условиях отвлечения от идеи неразрывности их связи с переживаниями, то есть в условиях игнорирования идеи «значимого переживания», то оно рискует превратиться в выявление не столько «пристрастных» реальных мотивов, сколько, всего лишь — «холодной» абстрактной логики поведения. Управляющая функция смыслов не сможет быть в условиях подобного подхода адекватно раскрыта. Она будет искусственно гиперрационали-зирована, ибо смысл реальный, то есть смысл присущий конкретному, эмоционально окрашенному переживанию, характеризуется, зачастую не столько чертами логики, сколько чертами аналогичности, вытекающей из глубокой зависимости подобных переживаний, не только от сознания, но и от бессознательного.
Учитывая эту природу переживаний, следует, конечно, согласиться с А. Н. Леонтьевым, что их анализ «не составляет никакого особого (разрядка моя — Ф. Б.) направления научно-психологического исследования» [11; 140]. Он просто входит как более или менее скрытый подтекст в каждое психологическое исследование. Ибо (я воспользуюсь здесь словами самого А. Н. Леонтьева), чтобы стать «предметом» психологии, чтобы приобрести «психологическую характеристику» значения должны войти «во внутренние отношения системы деятельности и сознания», должны «быть взятыми в этих отношениях, в движении их системы [11; 135—136]. Только тогда они преобразуются в «смыслы», которые, однако, — я пытался это возможно более убедительно оттенить выше и повторяю еще раз, — в  качестве психологической данности в отрыве от «переживаний» не существуют.
Именно это обстоятельство и обусловливает всю неразрывность, всю неустранимость связи предмета психологии с категорией переживания, — переживания, «имеющего смысл», переживания «з н а ч и м о г о».
Таковы мысли, на которые наводит рассмотрение последних статей А. Н. Леонтьева, поставивших фундаментальные теоретические вопросы современной психологии и содержащие их очень важный и глубокий анализ.
 
ЦИТИРОВАННАЯ ЛИТЕРАТУРА
1. Б ас си н Ф. В. «О развитии взглядов на предмет психологии». «Вопросы психологии», 1971, № 4.
2. Б асе и н Ф. В. «Значащие» переживания и проблема собственно психологической закономерности. «Вопросы психологии», 1972, № 3.
3. Бернштейн Н. А. Проблема взаимоотношений координации и локализации. «Архив биологических наук», том XXXV, вып. 1, 1935.
4. Б о ж о в и ч Л. И. Проблема развития мотивационной среды ребенка. В сб. «Изучение мотивации поведения детей и подростков». М., 1972.
5. Б о ж о в и ч Л. И., Н е м а й р к М. С. «Значащие переживания» как предмет психологии. «Вопросы психологии», 1972, № 1.
6. Б о й к о Е. И. В чем же состоит «развитие взглядов»? «Вопросы психологии», 1972, № 1.
7. В е т р о в А. А. Замечание по вопросу о предмете психологии. (Психология и кибернетика.) «Вопросы психологии», 1972, № 2.
8. Зейгарник Б. В., Рубинштейн С. Я- Реплика по поводу статьи Ф. В. Бассина «О развитии взглядов на предмет психологии». «Вопросы психологии», 1971, № 6.
9. И в а н и н Г. И. Человек, психика и предмет психологии. «Вопросы психологии», 1972, № 2.
10. Леонтьев А. Н. Проблема деятельности в психологии. «Вопросы философии», 1972, № 9.
11. Леонтьев А. Н. Деятельность и сознание. «Вопросы философии», 1972, № 12.
12. П а в л о в И. П. Павловские Среды, том III. М.—Л., 1949.
13. Платонов К. К. Рефлекторная теория, теория отражения и мышления. «Журнал высшей нервной деятельности», том XXIII, вып. 2, 1973.
14. Пономарев Я. А. Психология и объективная реальность. «Вопросы психологи», 1971, № 6.
15. Ярошевский М. Г. Предмет психологии и ее категориальный строй. «Вопросы психологии», 1971, № 5.
16. F a n t z R. The origin of form perception. In: "Physiol. Psychology", S. — Fr., 1972.



Понравилось? Поделитесь хорошей ссылкой в социальных сетях:



Новости
25 мая 2016
Тодосийчук, А. В. Науке нужны кадры и спрос на инновации

О финансировании науки

подробнее

06 мая 2016
Арест, Михаил. Проблемы математического образования 21 века

Вызовы нового времени и математика в школе

подробнее

26 апреля 2016
Ян Амос Коменский. Матетика, т. е. наука учения. Окончание

Окончание трактата Яна Амоса Коменского «Матетика»

подробнее

17 февраля 2016
Ян Амос Коменский. Матетика, т. е. наука учения

Деятельность учения сопровождает деятельность преподавания, и работе учителя соответствует работа учеников. Теоретически и практически это впервые показал Ян Амос Коменский, развивавший МАТЕТИКУ, науку учения, наряду с ДИДАКТИКОЙ, наукой преподавания.  
 
Трактат Коменского «Матетика, то есть наука учения» недавно был переведён на русский язык под редакцией академика РАН и РАО Алексея Львовича Семёнова.

подробнее

17 января 2016
И. М. Фейгенберг. Пути-дороги

Автобиографическая статья выдающегося психолога и педагога Иосифа Моисеевича Фейгенберга (1922-2016)

подробнее

Все новости

Подписка на новости сайта:



Читать в Яндекс.Ленте

Читать в Google Reader


Найдите нас в соцсетях
Facebook
ВКонтакте
Twitter