Бим-Бад Борис Михайлович

Официальный сайт

Завидую тебе, о кленовый лист.
Ты высшей достигнешь красоты
И тихо упадешь на землю.

Сико

Бюлер, Карл. Духовное развитие ребёнка. Фрагменты (2/5)

Автор: Карл Бюлер

Бюлер, Карл. Духовное развитие ребенка / Пер. с нем. — М.: Новая Москва, 1924. — 556 с. - С. 15-51, 92-102, 143-148, 336-363, 392- 429, 436-473, 493-512.
(2/5)
Вторая не менее значительная задача состоит в исследо­вании связи между способом действий и строением тела живот­ных. Возьмем для сравнения членистых и позвоночных животных: у одних кожный панцирь, наружный, покровный скелет, весьма неблагоприятный для всяких притязаний на подвижность, у других осевой скелет, дающий неограни­ченную возможность развитию сочленении; не вполне ли оче­видно, что механизм для духовной подвижности может быть больше всего полезен позвоночным животным? Обстоятельства эти имеют очевидно, внутреннюю связь, и что касается грубых различий, то не менее касается и тонких[1]. Нервная систе­ма является кульминационным пунктом строения тела и не­посредственным органом душевных процессов. При инстин­ктах сильно развита особенная часть центральной нервной системы, так называемое "грибовидное тело"; мозг позвоноч­ных животных состоит из более старой и более новой состав­ных частей, и "изучение всего ряда животных показало, что в принципе весь механизм, начиная с конца спинного мозга и кончая нервами обоняния (к чему относится также первичный мозг), у всех высших и низших позвоночных животных устроен совершенно одинаково; что следовательно, говорим ли мы о человеке или о рыбе, подкладка всех простейших функций совершенно одинакова для всего ряда" (Эдингер). Начи­ная с пресмыкающихся, к первичному мозгу прибавляется новообразовавшийся мозг, как новый аппарат, увеличива­ющийся с такой силой, что, наконец, у человека он, как плащ, прикрывает весь первоначальный мозг. Вряд ли будет ошиб­кой видеть в этом проявление возрастающей способности жи­вотных поддаваться дрессировке. Осязательные анатомичес­кие факты существуют и для признания третьей ступени в построении человеческого мозга, так как у человекоподобных обезьян и, еще больше, у человека находят новое повышение относительного веса мозга, приходящееся на долю коры боль­шого мозга. Новые области с многочисленными сплетениями волокон повсюду вдвигаются между старыми на коре большо­го мозга, у человека это касается прежде всего бесконечно важных центров речи.
Л. Эдингер, один из лучших знатоков мозга позвоночных, одним из первых защищал учение о том, что сильное развитие нового мозга у высших позвоночных — служит дрес­сировке, как природному механизму; мне кажется, что это ученье следовало бы пока поддержать, остерегаясь, однако, возможных недоразумении и необоснованных толкований и расширений. Эдингер называет ассоциативные действия, присущие дрессировке, комбинациями. Впоследствии мы будем еще подробно говорить о комбинирующей фантазии ре­бенка; там дело идет о том, что при единичных актах образуются новые представления. Здесь же речь идет о физиологических процессах упражнения, которые по своей природе требуют частых повторений, а вопрос о том, созна­тельны ли они или нет, надо совсем откинуть. И все-таки здесь говорится не о медленных процессах приспособления, не о тех изменениях организации, благодаря которым целые виды или группы животных приспосабливаются к новым, постоянным или правильно повторяющимся жизненным условиям. Искусственно это происходит с помощью приручения, в природе, может быть, еще вследствие, как думал, например, Дарвин, естественного отбора в борьбе за существо­вание. Дрессировка же основана на способности к индиви­дуальному приспособлению и может справляться с изменчивыми внешними условиями; в ходе развития она стоит ступенью выше.
Далее, вероятно, не на все проявления памяти следует смотреть, как на функции коры большого мозга. Может быть, правы те, кто смотрит на память в самом общем смысле слова, как вообще на основную черту органического про­цесса: во всяком случае уже у членистых животных, напр., у муравьев и пчел мы встречаем действия, которые никак не могут быть объяснены без памяти в более узком и ясном смысле этого слова.
Многое в жизни этих удивительных животных объяснялось очень просто, и потому нужны дальше крайняя сдержанность и очень небольшое количество объяснительных принципов, тем из моих читате­лей, которые мало со всем этим знакомы, я приведу пример. В жизни муравья очень важно "нахождение тропы[2].
Там, где от гнезда до места кормежки прошли дюжины насекомых одного вида, остается след, доступный обонянию, и муравей идет по этому следу, руководствуясь исключительно чутьем. Несколько иначе, но психологически едва ли слож­нее обстоит дело с одинокими разведчиками, которые часто отходят очень далеко от гнезда и должны найти дорогу обратно, хотя, как и следует при поисках нового места кор­межки, они не шли торными дорогами и делали много обхо­дов и отклонений. Их собственный след, о котором прихо­дится подумать, прежде всего, не может им помочь на обрат­ном пути, потому что они ему не следуют. Установлено, что, наоборот, многие виды муравьев прокладывают обратную тропу параллельно неправильной и ломаной первой линии; отсюда возникает вопрос, во-первых, каким образом муравей может находить различные направления отдельных ломаных линий и как может придерживаться их направления; во-вторых, как может он измеривать длину этих частей пути. Многое в этих удивительных действиях надо исследовать и многое открыть: но нечто начинает уже выясняться. При­держивание данных главных направлений может быть отно­сительно простым действием чувств. Французский инженер Корнец, которое мы обязаны лучшими наблюдениями в этой области, думал, что надо признать новое, еще неизвестное чувство направления (ориентировки), как бы автомати­чески руководящее движением. Может быть, принцип авто­матического руководства н верен: но проще думать, что эти действия зависят от известного органа чувств, до некоторой степени к ним заведомо приспособленного, именно от гране­ных глаз муравьев, так как еще до Корнеца другие ис­следователи показали, что известные виды муравьев берут направление по положению солнца и соответственно меняют его при изменении отражением направления лучей. Радиальное расположение на основной выпуклой поверхности отдельных, относительно глубоких, воронок, из которых состоит гране­ный глаз, очень хорошо приспособлено к подобной установке на определенное направление лучей. И все-таки нельзя здесь обойтись без признания определенного вида памяти рядом с действием внешнего чувства. В способности находить обрат­ный путь некоторых летающих насекомых, как жуков, пчел и ос, еще яснее выступает присутствие памяти, как составной части, потому что путь их по воздуху не может быть снабжен никакими знаками или следами, оставленными ими или их товарищами. Когда же такие знаки очевидно играют роль, и знаки изменяющиеся, не установленные раз навсегда инстинктом, то распознавание их должно быть делом опыта, и требует памяти. Если пчела находит место кормежки, то она прежде, чем вернуться домой, оптически запечатлевает в себе все окружающее его так же. как и окрестности своего гнезда, в особенности при первых вылетах. Это видно по ее манере взлетать, по предварительным попыткам. И сила этих запечатленных образов выясняется, как это доказывают многочисленные опыты, когда она по прямой, а иногда более или менее ломаной линии, достигает цели. Это память. В прекрасной книге Васмана "Психические способности муравьев" описано много подобных фактов.
И все-таки, мне кажется, что из всех этих фактов не вытекает непреодолимых трудностей для учения Эдингера, так как между тем, что мы наблюдаем у пчел и муравьев, с одной стороны, и настоящими проявлениями дрессировки — с другой, существует громадная разница. Собака узнает своего хозяина среди людей, в каком бы положении он ни был, и если ее скачала можно обмануть переодеванием и изменением голоса, то чутье ей все-таки поможет узнать; голодный же паук бежит от добычи, которую он при необыч­ных обстоятельствах встречает в своем гнезде. Известно, что пчелы реагируют только на множественные впечатления, и даже, что проявления их памяти определенным образом и не­разрывно связаны с инстинктивными действиями, как будто они входят в их план строения. В целом они не могут быть передвинуты[3], но и не могут быть разложены на составные части, чтобы быть вновь воссозданными на другом месте. Но не это имеет решающее значение, а психологический характер самих проявлений памяти. Реакция пчелы на действие "запе­чатлевшегося" места (улей, место кормежки) аналогична тому, что мы, люди переживаем, как впечатления знакомого или узнавание. (Это вовсе не должно, однако, означать, что в пчеле должен быть какой-нибудь род сознания; вообще об этих вещах можно гораздо лучше говорить, не касаясь этого бесплодно спорного вопроса). Но у людей, как оказы­вается, узнавание в глазных своих чертах происходит иначе, чем репродукция заученного ряда, и потому, вероятно, не­основано на ассоциации, как эта последняя[4]. Настоящих же проявлений дрессировки без ассоциации не бывает. Поэтому, если бы можно было доказать, что все про­явления памяти насекомых такого же рода, то, с психологи­ческой стороны, их следовало бы отличать от дрессировки. Я считал бы это по меньшей мере спорным и достойным более подробного исследования.
Но даже, если бы было доказано, что ассоциативная выучка встречается уже у беспозвоночных, то все-таки тезис Эдингера не был бы опровергнут, потому что он был поста­влен только для позвоночных. Вот это второй пункт, на который я хотел указать. Кто скажет нам, что в ряду члени­стых животных не могло совершиться параллельного разви­тая? Я мог бы привести другой пример, где возможность этого весьма близка. До сих пор идет спор о чувстве красок у насекомых, посещающих цветы. Биологически ближе всего предположение, что краски цветов служат для привлечения насекомых, необходимых для опыления (бабочки, пчелы и т.п.). Удивительные опыты Xесса, казалось, показывали, что, наоборот, все эти животные совершенно не различают красок, а только реагируют на различия в светлости, как фото­графический аппарат[5]. Как известно, выводы Xесса не остались без возражений, и я должен сознаться, что при самом тщательном личном наблюдении я не мог найти никакой ошибки в опытах Фриша, которому казалось, что он замечал некоторое ограниченное чувство красок у пчел, ошибки, кото­рая могла бы повлиять на правильность его результатов. Пусть рыбы совершенно не видят красок, и чувство это развивается лишь, по восходящему ряду позвоночных, на что указывают, как на правдоподобнее, остроумные опыта Xесса; по­чему же подобное же чувство красок не могло воз­никнуть и у членистых?
Еще нечто. Против Эдингера можно сказать, что земноводные и рыбы могут кое-чему научиться, хотя и в очень ограниченном объеме, следовательно, они способны к Дрессировке[6]. Это неоспоримо, но не доказывает ничего больше, как только, что природа не делает скачков, всем известно из опытов, что система высшего порядка в централь­ной нервной системе, берет на себя примитивные функции си­стемы низшего порядка и усовершенствует их. В таком только смысле и нужно, конечно, понимать учение Эдингера.
7. Заключение. "Природа не делает скачков", "разви­тие постоянно идет вперед" — выражения вполне обоснован­ные. Кто думает, что наша мысль о ступенях духовного раз­вития противоречит им. доказывает этим, что не понимает ее. Мне кажется, что следовало бы осмотрительнее, нежели это делается теперь, относиться к третьей задаче, к психологи­ческому толкованию поведения животных. С тех пор, как Геринг высказал свое глубокопродуманное мнение о том, что память в широком смысле слова оставляет основное качест­во организованной материи, выработалось учения о мнеме под покровом массы прекрасных, взятых с греческого, назва­ний. Возможно, что инстинкт и дрессировка покоятся на этом общем основном принципе, возможно, и даже вероятно, что первоначальный естественный механизм состоит в некоторых неопределенных реакциях на внешние влияния и в способно­сти индивида прокладывать более твердые пути, а косность перепутанных инстинктов явление вторичное. Конечно, можно с некоторым правом говорить о "родовой памяти" и "родовой дрессировке" и называть инстинкты "наследствен­ными привычками", хотя при этом невольно принимаются также проблематические положения, как, например, на­следственность приобретенных качеств, но этим все-таки не уничтожается очевидное различие между инстинктом и дрес­сировкой. Самое меньшее, что можно сказать, это то, что направление развития обоих различно, и в великих био­логических процессах все происходит так же, как в малень­кой духовной истории человечества, где мы можем истори­чески проследить, как всякому новому направлению разви­тия соответствует новый душевный строй. — Значительнее и богаче по своим последствиям было нововведение изобре­тательности. И все-таки нам не бросается в глаза разрыв с прошлым. Маленький прогресс в жизни представлений, немного более свободная игра ассоциация, — вот, может быть, все, чем шимпанзе выше собаки. Все дело было в том, чтобы правильно воспользоваться тем, что имеешь. В этом была вся новизна. В царстве биологических ступеней нам неизвестно промежуточное звено между умственной жизнью шимпанзе и человека, но мы можем проследить ход развития человеческого ребенка и он нам покажет, как про­исходит этот переход.
 
ГЛАВА II
ПЕРВЫЙ ГОД ЖИЗНИ
§ 5. Общее. Три ступени в развитии ребенка
 
При возникновении какого-нибудь имеющего известные цели образования, сделано ли оно руками человека или сотворено природой, многозначителен момент его первой готовности к употреблению, к работе; как свод держит только тогда, когда в него вставлен его замковый камень, так и паровоз готов к употреблению, когда завершен весь круг работ на нем; но можно представить себе устройство сложных машин, целых заводов и общественных организаций в период их деятельности. Если мы с этой точки зрения будем смотреть на новорожденного человека, то нам представится очень запутанная картина. Известные органы, как сердце и (в ограниченном объеме) почки, работают с самого начала зарождения, другие, как легкие и органы пищеварения, готовы к употреблению еще до начала своей специфической деятельности и потому сразу начинают работать. Для зародыша переваривает пищу и дышит мать; переход в новую жизнь, начинающуюся с первым вздохом, имеет характер хорошо подготовленного и всеохватывающего переворота, о размерах которого может дать представление только широкий анатомический и физиологический разбор. Удивительно, как быстро происходит перестановка новорожденного сообразно изменившимся условиям жизни; это возможно только потому, что все вновь потребовавшиеся органы развиты до момента возможности начать свои функции.
Центральная нервная система готова настолько, что сейчас же может начать действовать по отношению к дыханию, регулированию тепла, питания и других важных для жизни функций. Существует и самая примитивная способность к дрессировке, которую можно использовать тотчас после рождения; маленького крикуна можно в первые дни жизни с успехом приучить к известному продолжительному ночному отдыху, к разумным, правильным промежуткам между едой и т.д. Этого немного, и в остальном жизнь его опирается на заботы родителей и известные простые инстинкты. Когда после, через несколько месяцев появляется аппарат интеллекта, как нечто новое, то это происходит так постепенно, что во внешнем поведении ребенка нельзя заметить общей резкой перемены и можно предположить, что этот аппарат развивался с самого начала в форме специфической функции.
1. Инстинкт. Действительно, жалкая беспомощность новорожденного человека происходит от недостатка готовых инстинктивных механизмов. Ребенок кричит, когда ему неудобно, например, когда его организм требует пищи, или когда слишком мешают свободе его движений, или положат в слишком холодную ванну. Далее, приложенный к груди ребенок сосет и глотает, различно реагирует на сладкие, кислые и горькие жидкости, попадающие ему в рот. Наконец, он выказывает некоторые совершенно простые защитные рефлексы, например, закрывание глаз при сильном свете и т.п. Эти и подобные простые в принципе можно вызвать из каждого органа чувств, составляют весь инвентарь готовых механизмов, принесенных ребенком с собой. Из этого, конечно, не следует, что в остальном у него нет ничего инстинктивного нет, позднее многое появляется наружу. И человеку прирождены известные элементарные побуждения, силы напряжения, поддерживающие жизнь, и у него вся высшая, духовная жизнь вытекает из глухого стремления к существованию, к деятельности, к благополучию и счастью, и ему с самого начала как бы наперед даны известные основные линии жизненного плана. Но все очень неопределенно, эскизно; все в высшей степени требует дополнения дрессировкой и интеллектом. В сравнении с строго правильной жизнью насекомых, инстинкты человека кажутся нам расплывчатыми, ослабленными, разветвленными, снабженными большими индивидуальными различиями, так что можно в том или другом случае спросить, — тот же ли это вообще естественный аппарат или нет.
Для пояснения возьмем пример. Возьмем хождение на двух ногах; цыплята, утята ходят сейчас же по вылуплении из яйца, известные голенастые птицы так ловко умеют сохранять равновесие, что, стоя на одной ноге, могут другою чесать себе голову. Человеческое дитя принуждено медленно учиться ходить на двух ногах, но и у него при этом выказывается инстинкт, потому что, когда приходит время, он самостоятельно стремится вставать, учится сидеть и стоять. А как только он может стоять, так развитие толкает его вперед и ритм движений ходьбы, попеременное "право-лево", сидят у него, так сказать, в ногах или, вернее, в мозгу, откуда отдаются приказания ногам. Несомненно, взрослые помогают, но это не главное, потому что ребенок и без них выучился бы ходить. Предположив, что он мог бы вырасти при таких обстоятельствах, что никогда бы не видал ни одного прямо ходящего человека, я все-таки думаю, что он в один прекрасный день встал бы и научился ходить; понятно, гораздо позднее и медленнее, чем наши дети, но в конечном результате движения ходьбы были бы те же.
Зачем же тогда этот долгий период обучения, не указывает ли он на громадный изъян, на шаг назад сравнительно с курицей, которая сейчас же может и ходить и бегать? Но в биологии приходится быть чрезвычайно осторожным при объяснении отдельных целей, после того, как в XVIII столетии в этом отношении поступили очень неосмотрительно, однако в нашем случае мы стоим перед общим явлением, вызывающим на попытку к объяснению или, говоря осторожнее, на размышление. Человеческое дитя должно учиться не только употреблению ног для ходьбы, рук — для ощупывания и схватывания, но даже, в известных границах, смотрению глазами. Мы хотим сказать, что в основе такой большой отсталости сравнительно с животными должна лежать какая-нибудь необходимость, иначе не верно будет основное положение об экономии природы, которая, как хороший купец, поступается меньшими выгодами тогда, когда через это приобретает большее. Не нова мысль, что человек мог достигнуть удивительной пластичности, гибкости своих способностей, только отбросив готовые прирожденные механизмы; цыпленок, действительно, сейчас же может ходить на своих двух ногах, но за то он позднее не научается лазить, танцевать и бегать на коньках. Эта мысль кажется правдоподобной, но при теперешнем положении вещей она доказана быть не может; вспомним хотя бы о человеческом языке, ко времени рождения наделенном вполне готовым к употреблению механизмом для сосания и глотания и, несмотря на это способным впоследствии изучить чрезвычайно тонкую градацию различных движений для речи.
Можно наблюдать человеческие инстинкты в чистом виде на тех безнадежных идиотах, на тех несчастных существах, которые как бы недоступны никакой дрессировке, так что их нельзя даже приучить соблюдать необходимую чистоту. Когда подходит время еды и запах кушаний доходит до обоняния, начинает действовать механизм инстинкта питания; ноздри раздуваются, глаза широко раскрыты и все тело охвачено беспокойством и волнением до того, что начинает выступать пот; челюсти начинают работать, выступает слюна и вытекает из широко открытого рта, одним словом, это та же картина, которую мы при подобных же положениях можем видеть у собак или в зоологическом саду. Разница в том, что полные идиоты не могут сами есть, вернее говоря, не могут есть по-людски, ложкой, но их приходится кормить, при чем, если можно, они жадно съедят вдвое больше того, что ест нормальный ребенок тех же лет и того же веса. Если психологически заинтересованные врачи домов для слабоумных когда-нибудь изучат эти явления со стороны теории ступеней, то наше знакомство с человеческими инстинктами станет лучше, чем теперь.
2. Дрессировка. Первое полугодие жизни в сущности заполнено приобретением простого искусства схватывать, сидеть, ползать и т.п.; стояние и хождение наступают гораздо позднее, а начатками речи мы впоследствии займемся отдельно. Все это дрессировка, самообучение в игре и происходит при постепенном упражнении. От той же основы ассоциативной памяти зависят все те другие успехи, которые делает ребенок в это время и далее — до последней четверти первого года. Понемногу выясняется замечательное накопление определенных ассоциаций, дающих маленькому, живому существу возможность изменять свое поведение сообразно с часто встречающимися случаями, лицами и вещами. Полугодовой младенец относится к близким иначе, чем к чужим, к бутылке с молоком иначе, чем к пузырьку с лекарством. Кроме того, взрослый вскоре начинает пользоваться речью, чтобы внушить ребенку некоторые маленькие привычки, но об этом полнее будем говорить при объяснении понимания речи. Короче говоря: ребенок существо, способное к дрессировке, в роде способной к учению собаки, и внешне ничто не дает повода подозревать, что скоро он своими успехами далеко перегонит умственный уровень собаки.
У нормального ребенка все подробности обучения смотрению, схватыванию, хождению точно изучены и хорошо известны; некоторыми из них мы займемся пространнее; у идиотов явления дрессировки выступают тем яснее и многообразнее, чем выше поднимаются. Встречаются слабоумные в незначительной степени, которые, по-видимому, перегоняют нормального человека в известных проявлениях механической памяти, например, в запоминании чисел и умственном счислении; лица, которые, шутя, твердо запоминают сотни чисел рождений, адресов, номеров улиц или вагонов и т.п. и которые могут уверенно, как автоматы, передавать их. Это еще вовсе не настоящая соображающая память, так как вообще эти явления объясняются ограниченностью интересов небольшой областью и многолетними упражнениями в ней. При подобных же обстоятельствах нормальный человек мог бы сделать больше, но было бы совершенно неправильно сомневаться в уме каждого ребенка, отличающегося особенной памятью на числа.
3. Интеллект. Сейчас я хочу рассказать, когда и как я недавно нашел первые явления, позволявшие заключить об интеллекте у близко наблюдаемого ребенка. Это были действия, совершенно похожие на действия шимпанзе, и потому эту фазу детской жизни можно довольно удачно назвать шимпанзе подобным возрастом; у данного ребенка он обнимал 10, 11 и 12 месяцы. Большим шагом вперед мы можем считать успех в области речи, который, насколько нам известно, шимпанзе не делают; об этом скажем в отделе речи. В шимпанзеподобном возрасте ребенок делает свои первые изобретения, конечно, крайне примитивные, но в духовном смысле чрезвычайно важные. При исследованиях, естественно, нельзя поступать так, как Кёлер; таскания ящиков и лазанья, конечно, быть не может, даже употребление палки превосходит ловкость ребенка. Кроме того, ребенок более душевно неустойчив, менее сформирован, если можно так сказать, чем четырех- или семилетние, почти взрослые шимпанзе. Не имея точного знания, нельзя ничего найти нового в порывистых реакциях ребенка; но при подобающем терпении и осмотрительности можно и тут достигнуть определенных результатов.
Для наших опытов мы воспользовались игрой схватывания у ребенка. В 9 месяцев ребенок сидит прямо в своей постельке и хватает все, что от него близко и что возбуждает его внимание, чтобы поднести ко рту или пощупать руками. Мы положили кусок гладкой клеенки перед сидящим ребенком и заставляли его схватывать что-нибудь, чаще всего — сухарик, но так, что при этом надо было преодолеть некоторые трудности. Например, между ребенком и сухарем ставится короткая, низкая стеклянная пластинка, чтобы посмотреть, как он сам догадается взять его сверху или сбоку. Или сухарь, к которому привязана веревочка, кладется дальше, чем ребенок может достать, а веревочка ближе, чтобы посмотреть, притянет ли он ею сухарь. Или костяное кольцо, которым ребенок обыкновенно играет, надевается на палочку, величиной с палец, косо воткнутую в доску; тянуть и трясти кольцо не поможет, — его надо снять.
Кёлер пробовал этот опыт с кольцом над шимпанзе, но нашел, что это очень трудная задача и что определенно решить ее могут только самые одаренные животные в самые ясные минуты (срав. выше § 3, 1). С ребенком мы испытали то же самое, и только в половине второго года он (самостоятельно, конечно) понял, как снимать, но притом так, что кроме кольца с палочки он снимал и ключ с гвоздя и шляпу с палки, не особенно элегантно и аккуратно, но явно соображая. К этому времени началось удовольствие открывания и раскрывания шкатулок, манипуляция, которую ребенок сначала заставил себе показать, а потом проделывал уже сам с никогда не ослабевавшим интересом. Графиня М. фон-Куэнбург исследовала первые проявления абстракции во время игры в закрывание и открывание шкатулок разных величин, форм и цветов, о чем она потом сама расскажет. — Опыт с стеклянной пластинкой не привел ни к каким определенным результатам, потому что 10-месячный ребенок всегда обходил пластинку сбоку, но мы не могли решить, была ли эта дрессировка или его изобретение, так как слепые попытки, толкание рукой пластинки, ощупывание вдоль ее могли случайно привести к достижению цели. Возможно, что с ребенком случилось тут то же, что с курицей у забора, что прием лишь потом сделался для него осмысленным.
Яснее были опыты с веревочкой, привязанной к сухарю, но и здесь нельзя было точно определить время начала изобретения. Вначале, на 9-м месяце, ребенок каждый раз протягивал руку прямо за сухарем, не обращая внимания на веревочку; если она случайно попадала под руку, то опять выпускалась или намеренно отодвигалась в сторону. Только во время двух сеансов казалось, что связь, наконец, понята, так как верные решения следовали быстро одно за другим. Теперь мне кажется, что так оно и было. Но следующие разы все опять было забыто, и только в конце 10-го месяца положение было окончательно и вполне схвачено и осознано ребенком с этого времени. Можно было отвести веревочку куда угодно, например, совсем налево, когда сухарь лежал направо, и наоборот, ребенок оглядывался, брал ее и притягивал сухарь. Но это делалось только тогда, когда сухарь лежал слишком далеко, чтобы его достать.
Против признания чистой дрессировки можно привести различные основания: во-первых, опыты производились только раз в два дня и нарочно устранялись случайные удачи, тогда как при дрессировке необходимы многократные повторения и удачи, во-вторых, производился характерный перенос на другие положения вне опыта, и в-третьих, было то же, что и у Кёлера, можно было одним взглядом по его манере отличить целесообразное поведение ребенка от механически заученного. Наконец, одиннадцатимесячному ребенку удавались в игре разные манипуляции, производившие впечатление "открытий", самое важное, в области речи, заставило себя ждать еще около месяца.
Между прочим, было сделано не безынтересное случайное наблюдение. Ребенок очень часто носил свою любимую игрушку, костяное кольцо с металлическим бубенчиком, надетую, как шарф, на длинной ленте через голову и руку. Однажды, когда лента была на нем, я взял кольцо в руку, привлек внимание ребенка на него и положил его прямо перед ним, но как можно дальше, хотя на таком расстоянии, что он мог взять его. Ребенок смотрел на кольцо, и правая рука приготовилась взять, но схватила не игрушку, а ленту на груди, дернула ее несколько раз, пока не зазвенел бубенчик, и потом опять выпустила. Все это казалось результатом упражнения. Ребенок не смотрел на то место, где он схватывал ленту, и когда ее при повторениях отодвигали, рука постоянно схватывала старое место и напрасно теребила платье. Здесь, несомненно, выразилась определенная связь ленты с привычным движением ("дрессировка")*. Когда ленту с игрушкой сняли и положили перед ребенком совершенно так, как сухарик, то он вел себя так же, как при опытах с веревочкой. Для дрессировки характерно, что связь повторно действует только при тех особенных условиях, при которых она была создана, тогда как изобретения оказываются гораздо независимее. Но я все-таки не думал, что действия дрессировки окажутся так сильно связанными у ребенка в возрасте, когда мы уже имеем основание ожидать первых изобретений.
С теоретическими выводами надо подождать, пока не будет большего числа наблюдений; пока же я думал бы по аналогии с другими известными опытами, что новый аппарат проявляется сначала спорадически, при благоприятных обстоятельствах, а потом постепенно начинает действовать постоянно. Повторение этих опытов и подобных им на других детях было бы крайне желательно*. Вопрос этот интересен не только потому, что здесь в первый раз объективно видимо проявляется интеллект, но и по другим, общим причинам. Действия шимпанзе совершенно независимы от речи, и в позднейшей жизни человека техническое, инструментальное мышление в гораздо меньшей степени связано с речью и понятиями, чем другие формы мышления. Говорили, что в начале образования человека стоит речь; может быть, но до нее есть еще инструментальное мышление, т.е. схватывание механических сцеплений и придумывание механических средств для механических конечных целей или, как короче можно сказать, до речи становится деятельность субъективно осмысленная, т.е. сознательно целесообразная.
Если вглядеться внимательно, то уже и прежде в этом направлении искали первых проявлений мысли ребенка. Прежде всего надо упомянуть о глубоко продуманных разъяснениях Грооса о значении "затруднений". Гроос дает некоторые общие правила относительно новоприобретенных способов действий, между прочим, следующее: "Как только повторение привычной реакции прерывается, задерживается или отклоняется на другие пути, то тотчас же сознание (если я смею так образно выразиться) спешит на место, чтобы опять взять в свои руки руководство делом, которое оно in Procura (на попечение) передало бессознательно работающей нервной системе". "Один из наиболее близких психологу вопросов касается самых общих предшествовавших условий, составляющих главным образом причину выступления умственных явлений... Когда установка на привычное не тотчас, или совсем не находит соответственного ответа (закон остановки), то это бывает причиной умственной оценки в ее, так сказать, "естественном" проявлении; вызванная таким образом остановка, будящая интеллект, не будучи сама познанием, связывается или с простым затруднением (Stutzen) перед непривычным или с сознательным ожиданием привычного". Задержка во время ровного течения предпринятой совокупной деятельности и род психической остановки (Stauung), который, по словам Т. Липпса, может при этом произойти, могли бы действительно служить важным и как бы биологически предвиденным условием вмешательства высших инстанций нашей нервной системы и душевной жизни в деятельность более глубоко лежащих инстанций. Но эти высшие инстанции естественно должны существовать и быть готовыми к действию. Только затруднение в разнообразных видах встречаем и у животных, а особый род задержки мы дальше будем рассматривать, как биологическое основание внимания; например, стойка животных на охоте. Здесь же дело в том, чтобы исследовать, когда и как становится в первый раз заметным у человеческого ребенка природный аппарат для случайных выдумок и сознательных изобретений. Нет сомнения, что способность к этому должна быть дана ему от природы, но что появляется она только относительно поздно, и это, по-видимому, связано с тем, что высшие, т.е. по историческому развитию более новые мозговые центры созревают для своих функций позднее, чем низшие.
… Мы коснемся еще раз предыдущего. За несколько недель до сцены у садовых ворот у ребенка наблюдалось заметно частое повторение выражения "я хочу". Большей частью оно употреблялось с очень сильной, иногда с нарочитой решительностью, о результате же ребенок заботился очень мало или совсем нет. Наблюдательница пишет: "ребенок хочет", сам не зная, чего он собственно хочет, он хочет бесцельно. Он говорит с резкой решительностью да и нет в ответ на одно и то же, он начинает фразу: "мама, я хочу" — делает длинную паузу и ищет вокруг, чего он собственно мог бы хотеть. Пробудилось чисто формальное проявление хотения, которое вначале не имеет никакой связи по содержанию с тем, чего желает и требует ребенок инстинктивно или в силу привычки. В этой стадии могут быть отмечены первые живые, своеобразные и изменяющиеся оценки, и они могут быть выражены двояко; для первого типа можно создать следующую формулировку: "ребенок желает того же самого, что и взрослый, — для второго же типа: ребенок желает того, что ему ясно запрещают" и т.д.
Всем этим мы далеко перешли за пределы первого года жизни, который нам надлежало описать. Отрывки из наблюдений позднейшего времени показывают нам ту проблему истории развития высших проявлений человеческой воли, которой предстоит быть разработанной, и все то, может найти и увидать в ребенке всякий, кому дана на это способность к наблюдению. Мы воздерживаемся от всяких теоретических пояснений до тех пор, пока не будет собран весь полный материал и не будет предоставлена возможность провести сравнение между различными детьми: история развития детской воли еще до сих пор не написана.
 
§ 10. Заключение. О жизненном содержании и жизненной форме годовалого ребенка
 
Если мы поставим рядом с полдюжины годовалых детей, то с внешнего вида разница между ними будет велика. Один стоит и ходит уже довольно уверенно на обеих ногах по комнате, тогда как другой еще только начинает находить нужное направление, один обладает уже полдюжиной нечленораздельных и подражательных слов для различных обозначений, тогда как другой при всех случаях однообразно выпаливает свое да или мам. Говорят, что девочки лепечут однообразнее, но скорее начинают говорить, нежели мальчики; может быть, хотя я не имею для этого достаточно показательных статистических сведений. Исключительные случаи слишком раннего или слишком позднего умения ходить или говорить зависят, как многое другое, от врожденных фамильных свойств. Существуют целые семьи, начинающие говорить или ходить очень рано или очень поздно. Во всяком случае, нельзя просто утверждать, что хождение определяется состоянием питания. Главную роль играет при этом именно мозг, который имеет, как мы уже видели, собственный процесс развития. Существуют своеобразные контрасты между крепким телосложением и поздним приобретением правильной речи, так же как и между слабым телосложением и ранним приобретением речи, однако и в этом направлении нельзя указать простых и ясных взаимоотношений. Мы могли бы придать большую яркость нашему изображению, если бы имелись налицо по вопросу развития воли и душевных состояний удовлетворительные сравнения или же годные для сравнения наблюдения.
Что же мы можем сказать вообще, опуская всякие индивидуальные различия, о годовалом ребенке? По сравнению с новорожденным, он не лежит более столь беспомощно и не брошен на произвол случайной игре внешних влияний, но идет по пути к умению по-своему управлять предметами и отношениями. Когда малыша сажают в ванну или окружают его обычными игрушками, он выявляет то одно, то другое и всякое действие проводит до конца. Он обладает уже известным образом жизни, известными привычками и в известных пределах защищается против неожиданных изменений его жизненного порядка, но лишь постольку, поскольку он самостоятельно ими управляет и находится еще под обаянием приобретенного умения, и постольку интенсивно, поскольку хватает на это силы и выдержки собственной инициативы. Взрослому своему учителю он охотно представляется покорным учеником тогда, когда этого требует состояние его души, но вообще он испытывает к немногим окружающим его людям не только доверчивость, при чем каждый из них в обиходе ежедневной жизни имеет свое специальное назначение, но он включает их также и в жизнь своей воли и аффектов.
Ребенок деятелен, потому и поскольку эта деятельность является для него удовольствием; мы называем это игрой. Я вижу сейчас моего годовалого мальчика, сидящего в своей кроватке. После того, как он выспался, ему придвинули коробку с различными игрушками и матерчатыми животными; теперь он вынимает содержимое коробки. Звенящая погремушка, которую он два, три раза энергично потряхивает, выпадает из открытой руки, ребенок хватает другой предмет. Теперь это продолговатый брусок, ребенок трясет его совершенно так же, как и погремушку. Очевидно, здесь сказывается влияние предшествующего действия (персеверация), которое тотчас сменяется обычной игрой угловатыми брусками; она состоит в крепком схватывании бруска обеими руками и в своеобразном верчении его, — остаток прежней игры осязания, применявшейся некогда ребенком для того, чтобы получить правильное представление о предмете. Когда и эта игра потеряет прелесть, ребенок устраняет брусок весьма наглядным способом. Он просовывает руку с бруском сквозь жердочки постельной решетки и выпускает его. Когда брусок ударяется об пол, ребенок говорит "да". Потрудись кто-нибудь снова поднять его, этому бросанию не было бы конца. Вместо этого остальные вынутые из коробки предметы быстро следуют за бруском. Матерчатые животные в данный момент не представляют для ребенка большой привлекательности, лишь одна собака довольно сильно дергается им за хвост, и это действие сопровождается звуком "ваувау". Затем ребенок поднимается, т.е. он тянется кверху и становится прямо, держась обеими руками за решетку. На улице лает собака, ребенок внимательно прислушивается (как и вообще ко всякому звуку) и, обернувшись к отцу, несколько раз повторяет "ваувау". Он ожидает от взрослого отзвука подобными же выражениями, так как он сам часто склонен подражать лепетанием произносимым перед ним словам. Вдалеке стучит и пыхтит грузовой автомобиль, ребенок слушает. Я знаю наперед, что должно произойти: признаки сосредоточенности и напряжения; все тело служит лишь одному, в особенности же лицо вокруг рта; широко открыв глаза, он округляет рот, как будто для этого, чтобы свистнуть затем (я про себя медленно считаю до пяти) произносится слово, звучит оно медленно, чисто, глубоко и звучно с отличной дикцией, — слово "авто". Произношение этого слова удалось ребенку приблизительно неделю тому назад сразу при первой же попытке. Он безупречно повторил его вслед за мной (чисто случайно, так как обычно первые повторения бывают несовершенны). С этих пор он произносит его всегда, когда внимание его пробуждается шумом автомобиля. Как мне кажется, этот факт может служить примером волевого действия, с каждым разом вновь обстоятельно подготовленного. По собственному опыту мы можем легко понять, что должно происходить в душе ребенка: спокойное, безошибочное удерживание цели есть то единственное что мы можем рассматривать в подобных случаях, как наше собственное действие, тогда как все остальное доканчивается правильным механизмом речи. Нечто подобное происходит и у ребенка. Та же неповоротливая медлительность, в особенности в реакциях речи наблюдается также у годовалого ребенка. Няньки повторяют свое: "делай, скорей, скорей" часто неустанно, пока не получат требуемого результата. Я сам получал реакцию на свои многочисленные просьбы через промежутки приблизительно от восьми до десяти секунд. Иногда действие появляется лишь спустя некоторое время после того, как за ним в течение этого промежутка произошло другое.
Вернемся снова к играющему ребенку. Внезапно ножки его подгибаются и руки отпускают решетку, ребенок мягко садится и этим начинается новая игра: то подымается, то опять сядет. В течение некоторого времени ничто другое не в состоянии вызвать большего восторга, как эта игра, которую он производит самостоятельно или же при участии постороннего человека, который вносит в нее некоторые небольшие изменения. Легко увидеть, что здесь действует сила и что следующий шаг будет самостоятельное стояние и хождение. (Действительно, в течение следующих недель он быстро пошел по пути приобретения в этой области свойств взрослого человека.) Если ко всему этому прибавить еще страстное закрывание и открывание коробки с пудрой и некоторые тому подобные движения, то вполне исчерпано перечисление игр годовалого ребенка.
Инстинкт питания сказывается еще при всяком случае в своей первоначальной чистоте и силе. Когда подходит время кормления и рожок появляется в поле зрения ребенка, но почему-либо происходит замедление, то он тотчас разражается криком и жадным цеплянием не с меньшей силой, чем раньше. Но во всем остальном годовалый ребенок превратился уже в играющего ребенка, он ищет новизны впечатлений, производит свои маленькие изыскания и открытия. Всеми этими формулами, как мне кажется, мы, описали в широких чертах образ жизни ребенка с биологической точки зрения. При дальнейшем исследовании нам предстоит доказать эти формулы и придать им большую точность. Может быть, мы сможем понять образ жизни столь маленьких детей, я говорю об образе жизни, как о чем-то целом, подойдя к нему как-нибудь с внутренней стороны? Нередко высказывают положение, что дети совсем другие существа, чем мы, взрослые, и применяют это положение некоторым образом неопределенно и легкомысленно, но с большим чувством и убеждением. Я принимаю это положение столь же охотно, как и его противоположение, — все зависит от того, что собственно следует понимать под выражением "другое существо". Относительно некоторых простейших составных частей детской жизни мы можем употребить суженное выражение Горация "XII humani a me alienum' puto" (ничто человеческое мне не чуждо), заменив "nil humani" — "ничто детское". На основании собственных наблюдений, так же, как и на литературных примерах, я не знаю ни одной черты в ребенке, которая по своей сущности была бы вполне чужда моему внутреннему опыту, и я считаю, что мы можем правильно переживать вместе с годовалым ребенком каждый шаг его. Каждый разумный человек поймет, что мы хотим сказать этим, а именно, что в духовном развитии душевные органы не могут слиться без остатка и что на столь богатой красками палитре собственной душевной жизни зрелого человека встречаются уже все оттенки, необходимые для научного реконструирования развивающегося человека.
Больше нам нечего утверждать. Описание внутреннего образа жизни человека, как целого, относится к искусству поэта или историка.
ГЛАВА VI
Развитие деятельности представлений
 
С первым появление представлений связаны всевозможные теоретические очень обширные вопросы; наши представления происходят из восприятий и настолько с ними сходны, что психология смогла установить известное различие между обоими видами переживаний только в степени, и тем не менее у взрослого человека обе области восприятий и представлений резко разделяются; они должны разделяться, если не должно произойти опасной для жизни спутанности, галлюцинаций и иллюзий, чуждых нормальной душевной жизни. Но как обстоит дело у маленьких детей? Обычно считают, что этому разделению ребенок должен научиться. Всем известны маленькие плутовства, которые именуются "детской ложью", так, например, малыш трех-четырех лет рассказывает нам с полной серьезностью, что он встретился на прогулке с медведем и т.п. С нравственной точки зрения мы не должны слишком строго относиться к такого рода вещам, так как ребенок очень живо фантазирует и не умеет фактически отличать плодов своего воображения от воспоминания. Некоторые полагают, и, вероятно, вполне справедливо, что нечто подобное должно происходить в очень раннем детстве при отделении непосредственных чувственных впечатлений от воспроизведенных содержаний сознания, т.е. восприятий от представлений.
У полуторагодовой девочки я видел одно бросающееся в глаза явление, которое, может быть, можно сюда отнести. Ребенок вернулся с прогулки и весело бегал вокруг, внезапно он остановился посреди комнаты, как пригвожденный, и сказал с заметным возбуждением (обе руки были согнуты в локтях и держались в некотором отдалении от тела, как поднятые вверх крылья молодой птицы, глаза широко открыты и пристально устремлены вперед), сказал высоким дрожащим голосом без изменения интонации два слова: даты ляляля, два слова, которые должны были обозначать солдаты и пение или песню, и затем повторял то же самое пять или шесть раз, до тех пор, пока мне неудалось отвлечь ребенка. Солдатского пения не было слышно, и во всем окружающем нельзя было найти ничего такого, что на наш взгляд могло бы напомнить солдат или пение. Но как выяснилось впоследствии, девочка приблизительно 3/4 часа тому назад встретила во время прогулки с няней поющих солдат, — событие, которое хотя и кратковременно, но доставляло ей большое удовольствие; ничего особенного при этом не случилось. Что же произошло? Нервное возбуждение ребенка было настолько велико, что мы с трудом старались устранить новые поводы к возвращению этого воспоминания, и тем не менее ребенок повторял еще несколько раз свое выступление в тот же вечер, на следующий и на последующий дни. Эти дни были дождливы, так что ребенок не мог ни видеть, ни слышать солдат, но эти выступления все убавлялись по силе. Одно только можно сказать, что здесь вероятно имеется живое внутреннее возвращение вышеуказанного переживания, подобно тому, как мы взрослые часто не можем отделаться от важного или банального содержания сознания, например, от какой-нибудь мелодии, как от навязчивой мухи, также и у ребенка это происшествие постоянно внутренно напрашивалось сызнова; наука назвала это персеверацией. Здесь удивительным является лишь то невероятное возбуждение, для которого нельзя было найти никакой внешней причины. Воспоминания подобного рода существуют у ребенка уже с давних пор. Да будет мне позволено, без систематического разбора возможных объяснений, формулировать следующее предположение: мне казалось уже, что ребенку в первый раз стало ясным, до какой степени внутренно живое, постоянно возвращающееся происшествие резко контрастировало с имеющимся в данный момент положением восприятия, к которому оно вовсе не подходило, и что новизна такого рода обусловливала такое возбуждение. В течение следующих недель мы наблюдали еще несколько раз подобные же явления, но уже не сопровождавшиеся сильным потрясением всей нервной системы. Если наше объяснение правильно, то в такого же рода происшествиях следует видеть час рождения и час возникновения сознательного различия представления от восприятия. Дальнейшие наблюдения являются весьма желательными*.
Оглянемся назад. Нельзя с уверенностью сказать, обладают ли также и животные самостоятельной жизнью представлений. Когда мы видим, как охотничьи собаки "видят сны", то мы можем предположить, что они в представлении преследуют дичь; также лошади видят сны. У того, кто наблюдает за движением и положением тела спящей охотничьей собаки, невольно возникает уверенность, что животному снится охота: мускулы тела слегка напряжены, голова и лапы принимают характерное положение, собака издает визг. Если мы слегка тронем передние лапы животного, то оно тотчас хватает воздух ртом, как будто для того, чтобы поймать добычу. Это может произойти и без внешнего побуждения; или же собака внезапно вскакивает и пробуждается, подобно тому, как и мы просыпаемся от живого сновидения при движении тела. Мы не имеем никакого основания объяснять такие наблюдения над спящими животными иначе, чем у спящих людей. Собака также видит сны, т.е. в ней совершаются процессы, носящие характер как бы восприятия (галлюцинации) и обладающие известной живостью. Они являются повторением того, что животное переживало в бодрствующем состоянии, за некоторое более или менее продолжительное время перед этим. Но это заключение по аналогии не приводит ни к чему дальнейшему. Случается ли, и если случается, то каким образом, что в одном и том же сне переплетаются несколько рядов прежних переживаний, могут ли они смешиваться друг с другом, — все это и вообще все то, знание чего могло бы нас в высшей степени интересовать, остается нам совершенно неизвестным. Другие опыты также не противоречат тому предположению, что высшие животные обладают  жизнью представлений; но все же этого доказать еще нельзя. Ибо насколько легко и достоверно можно установить у животных разнообразные проявления памяти и отчасти даже точно исследовать их, настолько трудно решить, опираются ли, и если опираются, то сколь глубоки эти проявления памяти на самостоятельных представлениях, подобных тем, которые мы находим в собственной деятельности своих памяти, фантазии и мышления; по крайней мере еще не существует критерия для того, чтобы определить, обладает ли и животное сознательным различием между непосредственными и воспроизведенными чувственными впечатлениями. Вполне достоверно исследованные проявления животных при дрессировке все же до сих пор находили себе лишь простейшее объяснение. Более или менее запутанная система связей и ассоциаций определенных чувственных впечатлений с инстинктивными или заученными движениями тела образуют то, что представляет сущность дрессировки, и достаточно объясняют то, что можно непосредственно при этом наблюдать. Сплетаются ли с ними самостоятельные представления, играют ли они здесь или там какую-либо значительную роль, до сих пор является лишь предметом предположений*.
Первые фазы деятельности детских представлений должны быть исследованы при помощи методов психологии животных, и благодаря этому они временно недоступны нашему знанию. Спящие грудные дети проявляют уже в первые месяцы жизни в различных внешних формах, как например, ясным смехом, странными и беспричинными взвизгами или же внезапным вскрикиванием, при котором они обыкновенно просыпаются, — состояния, несколько сходные со сновидениями*. Объяснения этого, конечно, сталкиваются с теми же затруднениями, как при исследовании животных. Многообразные проявления памяти, которые мы можем наблюдать с самого рождения у бодрствующего ребенка (ср. § 7), объясняются совершенно так же, как и соответствующие им факты из жизни животных, т.е. без принятия самостоятельных представлений. Только тогда, когда ребенок научается говорить и понимать сказанное, оказывается возможным приобрести верное заключение о жизни его представлений. Впервые когда он по-своему сам начинает рассказывать и с пониманием слушать то, что ему рассказывают, можно найти самые верные указания на его самостоятельную жизнь представлений. То, что здесь изложено, относится прежде всего к главе о воспоминаниях. К этому же времени деятельность ребенка во время игры дает возможность проследить первые проявления фантазии, которые заметно вырастают и усовершенствуются, лишь только ребенок начинает получать удовольствие от слушания и повторения маленьких рассказов. Период сказки является самым плодотворным фазисом развития ранней детской фантазии.
Для большего уяснения того, с чем мы будем иметь дело, нам следует указать еще на другое различие. Так как представления возникают из восприятий, в известных границах заменяют их, то следует принять то положение, что они с самого начала являются столь же запутанными образованиями, как и те. Когда мы, взрослые, задерживаемся на наших воспоминаниях или же составляем в своей фантазии планы, тогда происшествия выступают во всей полноте и многообразии реального, как говорят, "перед нашими духовными очами и ушами". Мы сами двигаемся в своем представлении, видим, как двигаются и изменяются предметы, присутствуем при этом нашими мыслями и всегда готовы чувствовать и действовать вместе с ними**. Выражение "образы представлений" (по-французски и по-английски images) сюда не подходит. При выражении "образ представления" мы скорее мыслим нечто другое, например, в том случае, когда при слушании изолированных слов (дом, лошадь, гора), как в простых опытах с ассоциациями, перед нами возникают эти предметы, т.е. таким образом сравнительно изолированно, как иллюстрации, более или менее эскизно и схематично. Такого рода образования обязаны своим возникновением, как мы видели в предыдущей главе, отвлеченно-словесному мышлению, и в дальнейшем мы будем о них говорить (§ 30). Здесь речь будет идти, таким образом, лишь о представлениях в первоначальном смысле этого слова, только о тех, имеющих вид представлений переживаниях, которые по своей структуре и своему течению напоминают восприятия.
 
§ 26. Воспоминание у детей
 
Воспоминание заключает в себе нечто большее, чем простое возвращение в представлении прежнего переживания. К настоящему воспоминанию принадлежит прежде всего то, что мы знаем: это уже раз было, притом при таких-то и таких-то определенных внешних и внутренних обстоятельствах; к законченному воспоминанию принадлежит ясное отнесение предмета или отношения вещей к определенному месту в лично нами пережитом и осознанном прошлом. Например, мы думаем о каком-нибудь человеке и знаем, что мы учились с ним вместе в школе или что мы повстречались с ним во время путешествия в определенном месте и в определенное время. Или же нам приходит какая-нибудь мысль, и мы тотчас знаем откуда мы ее получили, и к какому логическому соединению она принадлежит. Этот последний случай есть отнесение к общей системе мыслей, которой мы обладаем. Правда, такое упорядочение не всегда вполне удается так, как мы хотели бы этого. В действительности или же в мыслях нам, например, может встретиться человек, о котором мы знаем, что мы уже однажды с ним виделись, но где, когда и при каких обстоятельствах, остается неопределенным. Психология называет такое явление неполным узнаванием. На одну ступень ниже находится уже простое впечатление знакомости, которое даже не содержит в себе ничего такого, по чему можно определить, откуда собственно возникло это знакомство.
Имеет значение теперь положение, что те ступени или фазы, которые мы различаем здесь отвлеченно, маленький ребенок проходит на самом деле, как ступени развития своей деятельности воспоминания, проходит их в том смысле, что неопределенные впечатления знакомости и, как коррелат к ним, впечатления чужого бывают сначала, затем переживания более определенного узнавания и, наконец, полные воспоминания, которые можно отнести к известному пространству, времени и логической связи.
1. Впечатления знакомости и узнавание. Первые реакции ребенка на знакомое и чужое можно наблюдать очень рано; источником их являются лица людей, приближающихся к ребенку, и то место, куда его приносят. С одной стороны, довольная улыбка, когда им занимаются привычные ему люди, с другой стороны, пристальный взгляд, оборонительные движения и крик, выражающий неудовольствие, когда к нему подходят чужие люди и хотят с ним заниматься; нечто подобное этому представляет и разница в отношении к месту, особенно следует отметить внимательное смотрение вокруг себя в незнакомом месте широко открытыми глазами; оба явления, как было сказано, наблюдаются очень рано, во всяком случае до окончания первого полугодия и лишь по отношению к тем вещам, которые окружают ребенка постоянно и не выходят из цепи обычных событий. Перерыв в несколько недель достаточен уже, чтобы ребенку стали чужды и люди и места. Пробовали установить, при каких промежутках времени, если имеются благоприятные условия, может еще быть "перекинут мост", и нашли, что еще во втором полугодии они измеряются днями и лишь в исключительных случаях могут продолжаться до двух или даже трех недель. При этом, по Кл. и В. Штернам, которые тщательно наблюдатели* это явление, часто бывает "период скрытого узнавания". Ребенку, если он, например, возвращается назад из короткого путешествия, его комната или нянька кажутся в первый момент совершенно чужими, затем внезапно у него появляются проблески узнавания и, наконец, быстро наступает и полное узнавание. Это промежуточное состояние носит своеобразный оттенок неудовольствия (о чем можно заключить по выражению и по поведению ребенка): доверчивость и влечение смешиваются в нем с чувством чуждости и страха; победа впечатления знакомости выражается бурным взрывом радости. Иногда действие прежнего состояния доверчивости выражается после перерыва не столь ярко, лишь благодаря тому, что новое состояние чуждости уступает место состоянию знакомости скорее, чем при действительно новых обстоятельствах. Ребенок возвращается домой и ведет себя вначале, как в чужом месте, даже его игрушка кажется ему чуждой, но затем он начинает с любопытством ощупывать предметы и уже через полчаса чувствует себя по-старому, дома.
Нельзя еще подробно ответить на тот вопрос, какие именно впечатления наиболее способны вызвать узнавание; в общем более сложные впечатления обладают этой способностью в большей степени, чем более простые. Из этого становится понятным, что люди узнаются раньше и легче, нежели предметы, так как действия людей на ребенка более разнообразны.
На втором году способность узнавания развивается быстро. Промежуточные периоды, после которых еще возможно узнавание, становятся более длительными и нередко захватывают к концу второго года месяца два и больше. Узнавание простирается на все предметы и становится обычным явлением. Штерны обращают внимание на то, как особенно быстро возвращаются к ребенку все моторные реакции. Ребенок тотчас бежит к своим игрушкам, вынимает их и выказывает вполне правильную ориентировку во всем доме, называет также по имени вещи и своих товарищей.
На третьем году действия узнавания касаются уже впечатлений, появляющихся один раз; к последним в первую очередь следует отнести переживания, соединенные с аффектами. Ребенок узнает те предметы, которые находятся в какой-нибудь связи с его маленькими несчастиями, и тех людей, которые хоть раз причинили ему страдание или доставили ему неожиданную радость, узнает по истечении многих дней и недель и ведет себя по отношению к ним соответствующим образом. Известно, например, как вид врача вызывает уже на второй его визит несомненные признаки узнавания. На четвертом году наблюдались случаи узнавания через полугодовые и даже годовые промежутки времени, но тем не менее все эти проявления исключительные. При удлинении перерывов правильное их установление делается все более и более затруднительным, поэтому о дальнейшем их развитии ничего более неизвестно.
2. Влияние длительности. Другая, не менее интересная постановка вопроса касается длительности влияния целой системы ранних впечатлений детства в дальнейшей жизни. Если кто-либо уже с первого года жизни покидает родительский дом и родное место и возвращается туда взрослым, то можно с некоторой уверенностью сказать, что здесь нельзя заметить никаких влияний прежних впечатлений, напротив, со второго года дело обстоит совершенно иначе. Тому, кто также с раннего возраста бывает перенесен в общество людей, говорящих на другом языке, и долгими годами не слышит ни одного звука родного языка, тому вначале он звучит чуждо, но фонетически он быстро с ним осваивается и выучивает его лучше и быстрее иностранца; это является доказательством того, что первые впечатления не вполне заглохли. Но мы должны заметить, что достоверные наблюдения такого рода еще весьма скудны; литературным сообщениям часто недостают именно психологически важные обстоятельства, без которых невозможно составить обоснованное суждение для каждого отдельного случая.
3. Полные воспоминания. Первые полные, т.е. превосходящие простое узнавание, воспоминания, которые мы описали, относятся к началу второго года жизни и имеют все характер единства. Некоторые из них возвращаются к событиям, которые живо занимали ребенка незадолго перед тем (вначале дело идет лишь о перерывах в течение одного часа). Ребенок играет, например, в комнате в мяч, который покатился под какую-нибудь мебель, откуда его нельзя было достать; ребенок забывает о мяче и занимается чем-нибудь другим. Через некоторое время у него спрашивают мяч, и ребенок тотчас бежит к тому месту, где он находится. Или же случилось что-нибудь необычайное; ребенок опять успокоился и больше не думает о случившемся. Через некоторое время возвращается домой отец, и ребенок снова вспоминает и рассказывает о случившемся самым непосредственным образом.
Другая группа ранних воспоминаний связана с ежедневной сменой событий в детской жизни. Они чаще всего выявляются в виде ожиданий. В определенный час ребенок ожидает обеда или прогулки и т.д. Он словами дает знать об этих ожиданиях и при этом припоминает все то, что оставалось у него от вчерашнего и позавчерашнего дня. Если в цепи привычных действий выпадает какой-нибудь член, то иногда ребенок напоминает об этом. Так, супруги Скупин сообщают, как их мальчик, который имел привычку перед тем, как ложиться спать, говорить своему отцу "спокойной ночи", однажды, когда его не понесли к отцу потребовал энергично: "папа ночь". Такого рода факты встречаются часто на втором году жизни. Также и те события, которые только раз вступали в связь с обычным распорядком дня, могут дать основу для воспоминания. Отец Штерн предложил всего один раз своей дочке, в возрасте одного года и одиннадцати месяцев, принести ему туфли, что та исполнила с большой радостью. Когда через несколько дней после обеда он удобно уселся, ребенок побежал вприпрыжку в соседнюю комнату с криком "туфли несу".
Другие воспоминания являются в виде дополнений к знакомым образам или положениям. Супруги Скупин сообщают следующее о мальчике в возрасте 1 года 6-ти месяцев. "Гуляя сегодня по зоологическому саду, мальчик тотчас заметил, что не достает попугаев на наружных жердях. Перед каждой пустой жердью он останавливался и восклицал удивленно: бах папаар! и очень обрадовался, когда нашел птиц в клетках внутри здания. Приблизительно в то же самое время во время прогулки на шоссе стояла тележка, к которой ребенок во что бы то ни стало стремился подойти, при этом он все время восклицал: "вау, вау", хотя никакой собаки в тележку запряжено не было; он нагибался, искал за тележкой и под тележкой, наконец, заставил ведущую его за руку мать обойти с ним вокруг тележки, искал и при этом непрерывно звал собаку"*.
Конечно, не всегда легко установить, поскольку в случаях такого рода старые переживания возвращаются в виде представлений сознательно. Такие отношения яснее всего тогда, когда повод к воспоминанию в настоящий момент не представляет из себя простого повторения запечатлевшегося события, но содержит в себе из него очень немногое и тогда, когда ребенок начинает самопроизвольно рассказывать. Такого рода рассказы уже с самого первого момента, когда начинается наблюдение, свидетельствуют о сравнительно богато


Понравилось? Поделитесь хорошей ссылкой в социальных сетях:



Новости
25 мая 2016
Тодосийчук, А. В. Науке нужны кадры и спрос на инновации

О финансировании науки

подробнее

06 мая 2016
Арест, Михаил. Проблемы математического образования 21 века

Вызовы нового времени и математика в школе

подробнее

26 апреля 2016
Ян Амос Коменский. Матетика, т. е. наука учения. Окончание

Окончание трактата Яна Амоса Коменского «Матетика»

подробнее

17 февраля 2016
Ян Амос Коменский. Матетика, т. е. наука учения

Деятельность учения сопровождает деятельность преподавания, и работе учителя соответствует работа учеников. Теоретически и практически это впервые показал Ян Амос Коменский, развивавший МАТЕТИКУ, науку учения, наряду с ДИДАКТИКОЙ, наукой преподавания.  
 
Трактат Коменского «Матетика, то есть наука учения» недавно был переведён на русский язык под редакцией академика РАН и РАО Алексея Львовича Семёнова.

подробнее

17 января 2016
И. М. Фейгенберг. Пути-дороги

Автобиографическая статья выдающегося психолога и педагога Иосифа Моисеевича Фейгенберга (1922-2016)

подробнее

Все новости

Подписка на новости сайта:



Читать в Яндекс.Ленте

Читать в Google Reader


Найдите нас в соцсетях
Facebook
ВКонтакте
Twitter