Бим-Бад Борис Михайлович

Официальный сайт

Много многознаек не имеют разума. Надо стремиться не к многознанию, а к многомыслию.

Демокрит

Бим-Бад Б. М. Владимир Федорович Матвеев

Автор: Б. М. Бим-Бад

Памяти Владимира Федоровича Матвеева
Б. М. Бим-Бад

Когда осенью 1987-го Владимир Федорович Матвеев позвонил и пригласил зайти, ни он, ни я не могли знать, что наши пути уже пересеклись однажды. И мы встретились как давние знакомцы — не понимая, почему. И было между нами какое-то неосознаваемое отсутствие разногласий, разноголосий. Только его смерть объяснила, что мы четверть века шли по путям пересекающимся и близким.
Что это — родство душ или просто мистика? Не знаю. Ведь и после гибели Владимира Федоровича мои работы и заботы определяются той же колеей, что направляла нас обоих и десять, и двадцать, и тридцать лет назад...
15 июля 1963 года (так значится в моем дневнике) я трясся в автобусе с детьми из одного московского интерната. Пионервожатый, студент пединститута, я ехал на месячную практику в летний лагерь, не подозревая об открытиях, которым суждено было во многом определить мою дальнейшую жизнь.
Вот отрывки из дневника тридцатилетней давности.

* * *

В дороге было весело. Дети благопристойно жизнерадостны. Лагерь встретил высоченным забором и толпой ребят и взрослых, также чрезвычайно возбужденных, которые немедленно окружили автобус: "Наконец-то. Дождались". Молодая женщина в спортивном костюме сочувственно качает головой: "Не завидую вам". Радужное и тревожное настроение мешает понять ее: "А в чем дело?" — "А, сами увидите, —безнадежный взмах рукой. — Главное, больше строгости, никакого панибратства. А то немедленно сядут на шею. Я вот говорю: еле дождалась окончания смены. Дети очень тяжелые, есть совершенно ненормальные. Ну посудите сами, — сегодня одна девочка пыталась покончить самоубийством, повисла на проводах... - Я же стою с вещами, слушаю ее монолог и ... глупо улыбаюсь.
Очевидно, отъезжающая смена воспитателей действительно очень торопится; нас, не мешкая, ведут знакомиться с лагерными институтами. Провожатой — моя знакомая в спортивном костюме. Так что ее монолог продолжается.
"Дети здесь, конечно, ласки мало видели. И жизнь у них тяжелая. Но с ними нельзя либеральничать: немедленно сядут на шею. Никакого панибратства. Я вам скажу откровенно: в прошлом году здесь был случай беременности. Девчонки, знаете, какие? Они вам, конечно, будут строить глазки. Нет, нет, не улыбайтесь. Будет и что-нибудь похуже. Я вас предупреждаю на основании опыта. Ребята тоже трудные. Очень трудные. Прям кретины! И в карты, и выпить не дураки. Директор новый взял их в руки... Во всяком случае его боятся. Это хорошо. Это необходимо".
На педсовете знакомлюсь и с директором. Ему лет тридцать, атлетического склада, но явно поддающийся полноте, с громовым голосом и благородным поджимом губ. Краткое вступительное слово:
"Сами, товарищи, видите, что здесь не сладко. Что эта Репкина, которая там на проводах, понимаете ли, висела, она что — совсем ненормальная? Какого лешего она туда полезла?"
Шумно обсуждается дело Репкиной. Как поступить со злоумышленницей? А что тут думать?! Пусть моет пол в столовой! "Нет, — трубит директор Виктор Андреевич. — Я не наказываю трудом. Надо придумать что-нибудь другое".
Разговор о вновь прибывших. Застонали: "Ой, опять этого Тихонова принесло. Вот счастье-то привалило. Так соскучились". — "Кто такой Тихонов?" — спрашиваю. — "Да вот, маленький, что с нами в автобусе ехал", — говорит Дима-сокурсник, который все успел разузнать. "Помилуйте, да ведь на первый взгляд это — чудный ребенок". — "Вот именно чудной, а не чудный, вы не там ударение поставили", — поправляют меня.
Затем стали распределять отряды. Мне достался первый (семи-, восьмиклассники).
Довольно трудно было начать разговор с моими детьми: "Ну, как живете? Весело?" — У меня реальнейшим образом дрожали колени: "звери", "убийцы" и "развратники" окружили меня критическим кольцом.
"Ничего не весело. А как вас зовут? Вы в футбол играете? В поход пойдем?"
А у меня от волнения прерывается голос. Беседа принимает сугубо спортивный характер. "Вот у нас недавно спартакиада проходила, — тут вокруг много лагерей, — футбол, баскетбол, волейбол — а, вот, поздоровайтесь: это Гена; Макай, футболист". (Гена смущен несколько).
Мне нравятся их физиономии. Спрашиваю, как зовут. "Меня — Володя Табачников". — "Ну, что, Володя, соревнования часто устраиваете? А в шахматы играете? Кто тут у вас заядлый шахматист? А что насчет тенниса?" Как-то незаметно для себя я становлюсь физкультурно мыслящим вожатым. Страх прошел, и я вдруг почувствовал себя легко. А что, все просто: эти тридцать человек с моей помощью должны тридцать дней веселиться.
Место здесь чудесное. Слева горизонт закрыт серебряными лесами, совершенно серебряными, особенно при сильном ветре. Их высоко возносят холмы. Лагерь террасами спускается к одному из них и прячется в извивающейся в кустах речушке. (Долина перед ней используется в качестве футбольного поля).
Отвратительно добротный, крепостной забор резко контрастирует с левитановской березовостью общей картины.
... Когда вечером заглянул в столовую, увидел Репкину с двумя ведрами, веником и шваброй.

На утренней линейке объявили распорядок дня — в первой половине уборка территории, во второй — спортивные игры. Моя напарница предложила мне следующую систему работы:" она "берет" утро, я — вечер, и наоборот. Чередоваться. Зачем? Думаю, не проще ли — весь день вместе? Бросается в глаза, что большинство воспитателей "считается" каждым часом своей "работы". А "работа", очевидно, заключается в покрикивании и поддержании дисциплины.

Чувствуется, что интернат очень, предельно беден.
Интернат — совсем не мрачное слово. Оказалось, оно вмещает в себя весьма суровый смысл. Моя напарница рассказала мне вкратце, что это означает. Володя Табачников, например, болен сифилисом мозга, наследственным сифилисом.
У большинства детей нет отца, матери многих лишены прав материнства. Некоторые с первых же дней жизни знали только чужие, неродительские руки. Родившие — заключенные, отказавшиеся и подбросившие их. Есть больные психически. Г.М. родился в тюрьме, недавно "пришел" из "Кащенко". У одной девочки вовсе нет родных. Мать М. Р-ва умирает от туберкулеза.
У подавляющего большинства детей чудовищные воспоминания. Наташа Ш. видела, как ее мать убила сестру и покончила с собой. Она хранит дневник матери и читает некоторые выдержки только лучшим подругам. Отец Гали П., председателя совета дружины, чудесной и цветущей красоты девочки — недавно сошел с ума, их дом сгорел. А этот мальчик выгонял топором любовников матери... Эти дети знают, что такое пьянство, их братья— завсегдатаи исправительных колоний и воры-рецидивисты...

Почему я чувствую себя виноватым?
Нет никакого сомнения в том, что у каждого из них в маленькой, нескольколетней жизни было столько страшного и темного, чего я не знал за всю свою.
Говорю об этом со старшей пионервожатой — Людмилой. Она кажется милой и воспитанной, заканчивает вечернее отделение нашего института. Не перебивая, выслушала меня: "Не забывайте, что эти дети — испорченные, бессовестные. Девочки в вашем отряде, извините меня, просто проститутки, да и мальчики не лучше. Не жалеть их надо вашим абстрактным гуманизмом или игрой в него, а почаще бить!"
Боже мой, это говорит педагог...
Что же делать? Мне всё больше и больше нравятся подопечные. При самом пристальном вглядывании ни намека на пошлость, которая, к слову сказать, так пышно процветает в преподавательском особняке. Здоровые и бодрые, когда не очень голодны (а я начинаю бояться, что они не наедаются за обедом и ужином), они заставляют думать об удивительных парадоксах жизни. Казалось бы, трудно представить себе положение худшим, а жизнь, неудержимее потока, бурлит неослабно, кипит, рвется через все, все смывает. Она всегда лучше, чем могла бы быть, — говорил Уильям Дюбуа. Какая правда!
Дети полны ясной любознательности, их интересы так здоровы, они так увлечены немногими радостями и многими горестями будней. Плавают и бегают по лесу и футбольному полю, так интенсивно изнашивают обувь, так жадно читают, что у них не может оставаться времени для грешных мыслей. Остаток энергии отнимают танцы и бесконечные выговоры, нагоняи, внушения, взбучки, "ценные указания", колкие замечания и т.д., и т.д., и т.д.
Нет, решительно не замечаю признаков испорченности нравов. Есть все: фанфаронство, влюбленность, и... все, чего не может не быть, — но нет того, что предполагают в них старшие вожатые.
У детей развито более, нежели у взрослых, чувство истины. Они интуитивно, неосязательное обнаруживают правду и безошибочно распознают фальшь.
Володя Д. хозяйственный аккуратный парень. У него есть запасная зубная щетка, которую он использует в качестве бельевой. У него всегда чистая и выглаженная рубашка, единственная, и сатиновые штаны, которые уже светятся.
К слову, большинство детей одеты не просто плохо, но из ряда вон, а обувь просто нищенская. Юра М., чрезвычайно положительный субъект, отличающийся густой курчавостью, носом с горбинкой и уникальным трудолюбием, имеет сорок второй размер обуви и, естественно, не имеет ботинок. И никто не озаботится страшными мозолями, которые он натирает бесформенной старосношенной рухлядью.
Юра — наш лагерный молоко- и водовоз. А это в этих условиях ответственная и просто тяжелая должность: воду возят издалека в бочках на старой своенравной кляче, избалованном и злоехидном кусачем Мальчике. Водовоз лишен возможности танцевать и бывать в столице. Ему, впрочем, почему-то не хочется ни того, ни другого. Я пытался было помочь ему, но он растолковал мне хитроумную механику дела: сейчас в интернате 42-х туфель нет, а новую обувь будут выдавать перед школой. Если он себе сейчас и вытребует ботинки, то к осени успеет их уже сносить, и ходить ему в Москве будет не в чем. Поэтому обматывает мозоли тряпками и едет за молоком в деревню. И при этом еще смеется.
О Володе Д. Мне показалось странным, что все его щеточки, веревочки, гвоздики и прочий инвентарь за замком. "А вы попробуйте оставить что-нибудь на минуту. Ничего не найдете!"
Воровство. Об этом меня не предупредили. На линейке вожатая Люда елейным голосом: — "Ребята, сегодня у Тихонова пропал плащ, новый хороший плащ, его, наверное, кто-нибудь случайно взял" — (приглушенный издевательский хохот) — "Я прошу, чтобы его положили на место" (открытое презрение на всех лицах).
На этом дело кончилось.
Присматриваюсь к своим. Наиболее жизнерадостный из мальчиков — Сережа Л. Певун, участник самодеятельности, футболист, остряк, добродушное и солнцелюбивое создание. Очень любит изобретать звучные слова: "Чанга?" — Соглашаюсь: "Чанга!" — В восторге: "А что такое чанга?" — "Как что? Одним словом, чанга!" Это фантастическое буквосплетение употребляется им на каждом шагу в качестве высшего одобрения ("вот это гол! Чанга!" "Ныряй, чанга!") и в качестве высшего порицания ("У, чанга окаянная"). Обладает исключительным слухом: запевала, горнист, импровизатор. Моя напарница заметила ему: "Какая опасность грозит Лемешеву и Козловскому в твоем лице. Ты что же, воображаешь себя будущей знаменитостью?"
Ну что это за "оригинальный" способ воспитания?!

... С каждой страницей выдержки из моего юношеского дневника становятся все мрачней. Но, пожалуй, именно эти 30 дней в лагере объясняют, почему я раздумал становиться филологом, историком, прозаиком, а ушел в педагогику. Я не снес контраста между чистотой детских глаз и, да простятся мне высокие слова, злобным невежеством взрослых, почитавшихся ими самими и обществом в целом воспитателями этих беззащитных созданий. Кровь, пролитая из их разбитых "воспитателями" носов, как пепел Клааса, стучит мне в сердце. Репкина, снятая с проводов и в назидание драящая полы, стоит перед внутренним взором.

* * *

... Четверть века спустя, на поминках по Владимиру Федоровичу Матвееву, ко мне подошли три женщины: "Не узнаете? Мы были в Вашем отряде летом 63-го... А знаете, ведь Владимир Федорович работал в нашем интернате, был нашим учителем и воспитателем, любимейшим, незабвенным..."
Вот так встреча!
Не те ли контрасты, не те ли аффекты, не те ли раздумья, что и мои, не та же ли действительность интерната и породившего его социума, не те же ли надежды и мечты подвигали Владимира Федоровича? — думал я.
Не потому ли в его журналистике и книгах, в его гражданских борениях всегда присутствуют живые судьбы, страшные судьбы детей России, с которыми он больше, чем я, сталкивался лицом к лицу и искупителем которых, и целителем, и предупредителем, и защитником которых был и остается?
... Когда наши пути вновь пересеклись, уже в явной форме сотрудничества, это было родство душ или просто самая обыкновенная, глубоко закономерная мистика.

---------------------

ФЕНОМЕН МАТВЕЕВСКОЙ НЕЗАВИСИМОСТИ

Владимир Федорович Матвеев, именем которого освещены и памяти которого посвящены наши "Чтения", был очень зависимым человеком. И если бы не так, то не сделал бы он столь много ценного и полезного для отечественного образования. Матвеев зависел чрезвычайно, сверхобычно от своей совести и убеждений, от прозрений и интуиции, от своих надежд и упований. Зависел от друзей, единомышленников, сотрудников, попутчиков. Зависел от любви своей семьи. Зависел от своей культуры и взыскательности к себе. От трех "М", наконец, -- мастерства, мужества, мыследеятельности.

"В поступках тверд, а в мыслях волен..."

Парадоксальна независимая журналистика Владимира Федоровича в условиях, казалось бы, полной и прямой зависимос­ так называемой центральной прессы от ЦК КПСС. Матвеев издавал всесоюзную газету для миллионов учителей и родителей независимо от лелеемой "цэка" Академии педагогических наук, точнее, от ее реакционно-консервативного крыла, от ее официоза. Знаем ли мы, понимаем ли, "какой ценой дается совершенство, избранничества гордая печать"?

Эту верность - не только принципам, но и верность самих принципов -- факультет независимой педагогической и всякой иной журналистики нашего университета стремится сохранить и сделать достоянием творческой молодежи. Парадоксальность нынешней ситуации в том, что при наличии "внешней" журналистской независимости оказалось трудным сохранить независимость внутреннюю. Свобода творчества и торговли его плодами с невообразимой жестокостью выявляет прочность журналиста "на разрыв и растяжение". Зависит ли автор статьи от достоинства, от глубины, от правды или - от ненасытной корысти дешевой сенсационности, навсегда документально фиксирует независимая . газетная полоса.

Независимость валентна, и ею украшается все: личность, группа, сообщество, народ, страна, государство; взгляд, мнение, суждение; положения, оценки; поступки, характер, нрав, походка, тон... Войны за независимость -- вехи истории; провозглашения независимости – долговечные праздники. Какие прекрасные облака смыслов сливаются в одном слове, какая славная открывается им игра ассоциаций - достоинство, компетентность, честь, самоуправляемость, возвышенный дух, значительность, самостоятельность решения и поведения, благородство взглядов!..

Между тем все зависят друг от друга, все в той или иной мере связаны обстоятель­твами, вынуждены считаться с волей окружающих и их самолюбиями, все подвластны страстям, властям, законам, страхам и надеждам, все, если только к ним неприменимо пушкинское:

Любви стыдятся, мысли гонят,

Торгуют волею своей,

Главы пред идолами клонят

И просят денег и цепей.

Не гоню мысли, не стыжусь любить, не торгую свободой, не сотворил кумира, не прошу денег, не жажду цепей. Значит, независим? Значит ли?

Независим — не значит ли, что одинок? Независим -- не значит ли, что безудержен, что "сам себе не указ", непредсказуем, без берегов? Независим -- без поддержки, без помощи, без связей, без соавторства во всем и всегда.

"Сам себя сделал" -- некоторая гипербола.

Не считаясь с другими? Отделяться, сепаратничать, своевольничать, "себе лишь одному служить и угождать ? Не быть кооперативным, всегда не в коллективе? За что? Разве мы свободны от необходимости, например, от долга? От времени-про­странства? От бесконечности? От иллюзий типа:

"Нам казалось: мы кратко блуждали. Нет, мы прожили долгие жизни"... ? Вольная воля в поступках, "легкость мыслей необыкновенная", полная свобода чувств, независимость от внешних обстоятельств -- вот что характеризует человека невменяемого, не отвечающего за последствия своих деяний, т.е. человека несвободного, зависимого. Абсолютная свобода - это и есть сумасшествие. Независимость Матвеева оплачена болью за ребенка и навечно обеспечена золотым запасом честной мужественной мысли. Это — независимость от зависти, от низменных страстей, от мнимого могущества. Словом, матвеевская независимость.

========================




Понравилось? Поделитесь хорошей ссылкой в социальных сетях:



Новости
25 мая 2016
Тодосийчук, А. В. Науке нужны кадры и спрос на инновации

О финансировании науки

подробнее

06 мая 2016
Арест, Михаил. Проблемы математического образования 21 века

Вызовы нового времени и математика в школе

подробнее

26 апреля 2016
Ян Амос Коменский. Матетика, т. е. наука учения. Окончание

Окончание трактата Яна Амоса Коменского «Матетика»

подробнее

17 февраля 2016
Ян Амос Коменский. Матетика, т. е. наука учения

Деятельность учения сопровождает деятельность преподавания, и работе учителя соответствует работа учеников. Теоретически и практически это впервые показал Ян Амос Коменский, развивавший МАТЕТИКУ, науку учения, наряду с ДИДАКТИКОЙ, наукой преподавания.  
 
Трактат Коменского «Матетика, то есть наука учения» недавно был переведён на русский язык под редакцией академика РАН и РАО Алексея Львовича Семёнова.

подробнее

17 января 2016
И. М. Фейгенберг. Пути-дороги

Автобиографическая статья выдающегося психолога и педагога Иосифа Моисеевича Фейгенберга (1922-2016)

подробнее

Все новости

Подписка на новости сайта:



Читать в Яндекс.Ленте

Читать в Google Reader


Найдите нас в соцсетях
Facebook
ВКонтакте
Twitter