Бим-Бад Борис Михайлович

Официальный сайт

Много многознаек не имеют разума. Надо стремиться не к многознанию, а к многомыслию.

Демокрит

Петровский Артур В. Записки психолога. Часть 09

Автор: А. В. Петровский

Записки психолога
Артур Петровский

Часть девятая

Герой повести и ее автор у меня дома

Подозреваю, что у каждого человека есть традиции, может быть, предрассудки, вера в приметы. Вряд ли он станет всем и каждому о них рассказывать. Я не боюсь признаться, что люблю цифру 13. Считаю ее для себя счастливой. Понимаю, что подобное откровение меня не украшает, однако в моей докторской диссертации оказалось 12 глав. Пересчитав их, я одну из глав разделил на две и достиг "должного" количества. Но только об одной из моих традиций я никому не рассказывал.

Между станцией метро Фрунзенская и Пироговской улицей пролегает Хользунов проезд. Если идти в сторону Пироговки, то по левую руку тянется сад Мандельштама, по правую — стоят дома. Сейчас эта улица стала непроезжей: висит "кирпич". Я давно там не был. Но многие годы, особенно когда я работал в пединституте, я часто проходил по этой улице и неизменно, минуя один из домов, — зима это была или лето — снимал шапку. Если рядом оказывался кто-то из знакомых, то он смотрел на меня удивленно, но никаких объяснений я никому не давал. Это была моя личная, закрытая для всех посторонних традиция, ритуал.

Дело в том, что позади этого дома, во дворе высилась школа, где рядом с подъездом висит мемориальная доска с указанием, что в этой школе учился и окончил ее Герой Советского Союза Борис Николаевич Дмитриевский.

С Борисом Дмитриевским связаны годы моего детства, отрочества и ранней юности. Он жил на третьем этаже, я на первом. Учились мы в разных школах, но остальное время были неразлучны.

Нередко можно слышать: "Вот ушел парень на фронт, самый обыкновенный, никто не мог ожидать, что он на какие-либо подвиги способен, а вот глядишь, — вернулся — вся грудь в орденах!". С Борисом все обстояло прямо противоположным образом. Когда он уходил в армию, не только я, но и многие другие, его знавшие, были уведены, что коли его не убьют, то вернется он с Золотой Звездой Героя. Таким уж отчаянно смелым был этот паренек. У нас во дворе друг против друга, но все-таки на значительном расстоянии, стояли трехэтажный и двухэтажный дома. Разбежавшись по крыше трехэтажного, Борис перепрыгивал эту пропасть и "приземлялся" на противоположную крышу.

Гвардии старший лейтенант Борис Николаевич Дмитриевский, командир танковой роты, погиб 10 марта 1945 года в Восточной Пруссии, на окраине города Лауенбурга. Он был награжден многими орденами и еще до своей гибели знал, что ему присвоено звание Героя, однако Золотую звезду он получить не успел. Не узнал он и о том, что жив его отец, взятый в ополчение, попавший в плен и прошедший через все ужасы гитлеровских лагерей, вернувшийся в Москву уже после смерти сына и, как многие бывшие военнопленные, почти без задержки проследовавший в ГУЛАГ.

Не могу обойти это трагическое возвращение, Николай Михайлович Дмитриевский вернулся под вечер к жене, уже давно его похоронившей. О нем она ничего не знала все пять лет. Анна Ивановна через некоторое время пошла за хлебом, чтобы успеть до закрытия магазина. Ей встретилась дворничиха и сказала: "Пусть Николай Михайлович выкупается, отдохнет, поспит, я сегодня в милицию не пойду, повременю до завтра". Назавтра за ним пришли...

Борис жестоко мстил за отца, будучи уверен, что он больше никогда его не увидит, что этот тихий, мирный, близорукий человек, бухгалтер по профессии, живым не пройдет сквозь огонь войны.

В одну из своих кратких побывок в конце войны в Москве, куда я уже тоже вернулся, он рассказывал мне, что его головной танк с ходу прорвал колючую проволоку, ограждавшую один из лагерей для советских военнопленных. Когда он увидел эти "живые трупы" до последней степени истощенных людей, то приказал отдать им весь НЗ, тот неприкосновенный запас, который не имел права расходовать, не нарушая воинские законы. Он мне сказал тогда: "Плевать я хотел на законы, на трибунал, может быть, где-нибудь, в соседних лагерях был мой отец. Так что я, о себе буду думать?". Он, конечно, этого не знал, но это было именно так. Концлагерь, где буквально умирал с голода его отец, был в сотне километров от этого места. Затем, как он мне рассказывал, развернул свой танк и, встретив на какой-то глухой лесной дороге колонну эсэсовцев, всю ее передавил гусеницами... Жестоко, не правда ли? Пусть меня простят ревнители и защитники общечеловеческих ценностей, к которым, кстати, и я себя причисляю, но у меня не было слов для осуждения ни тогда, ни сейчас.

Прошли годы. То, что его образ не ушел из моей памяти, в этом нет ничего удивительного, но он был сохранен и в истории Отечественной войны. О нем написаны две книги — А. Глазова и В. Михайлова.

О героях войны правители государства вспоминали вообще-то неохотно. Слишком много их полегло на политых кровью полях Родины. Да и льготы участникам войны и инвалидам были учреждены сравнительно недавно. Однако уже в начале 60-х годов положение стало меняться. Меня пригласили в школу, которую оканчивал Борис. Пионерская организация поддерживала связь с воинской частью, где когда-то служил гвардии старший лейтенант Дмитриевский. Так случилось, что я на встрече со школьниками прочитал стихотворение, посвященное памяти друга. Именно тогда и началось мое знакомство, а затем и дружба с писателем, в то время собкором "Литературной газеты", Владимиром Михайловичем Михайловым (это его литературный псевдоним, а настоящая фамилия — Ривин). Он тогда начинал писать книгу о Борисе Дмитриевском и в школьном музее наткнулся на рукопись моего стихотворения.

Это и привело ко мне в дом Владимира Михайловича. Мы с ним были ровесниками, в детстве, юности жили неподалеку друг от друга. И у него, и у меня были позади фронтовые будни. Я, как и он, сотрудничал в "Литературной газете" (я внештатно). Было о чем поговорить, вспомнить, поспорить. Можно ли было издать книгу, которую он задумал? Здесь возникали большие сомнения. Он хотел рассказать правду о войне, пусть и грубоватую, шершавую. Но в те годы требовалась "лакировка", да и герой книги был отнюдь не стандартен и по многим бытовым деталям не вписывался в типовой портрет "советского человека". Существовали и другие трудности. Были живы родители Бориса. Не исключалось, что они будут возражать против того, что с их точки зрения принижало героя. Да и себя они могли не захотеть видеть в зеркале художественной прозы. Уже тогда мы решили, что писатель откажется от использования подлинной фамилии героя. Борис Дмитриевский в повести был назван Борисом Андриевским, как впрочем я, друг его детства, которому была посвящена глава в повести, именовался профессором Эриком Александровичем Петровым.

Владимир Михайлович книгу написал, но издать ее смог спустя многие годы, в эпоху "перестройки". Может быть, я субъективен, но мне кажется, что повесть "В свой смертный час" — одна из лучших книг о войне и ее психологических последствиях. Неповторима композиция книги, она трехслойна и эти слои перемежаются, перекрещиваются, один сменяет другой. Первый слой — рассказ о последнем подвиге Бориса и его гибели. Это прекрасный образец классической "фронтовой прозы", во многом близкой к повестям В. Некрасова, Г. Бакланова, В. Быкова.

Второй слой — подлинные письма, которые писал Борис своей девушке (фактически жене), писатель дал ей имя Таня, изменив тем самым ее подлинное. Письма последовательно датируются и завершаются написанным за несколько дней до его ранения и смерти. Наконец, третий слой — повествование о тех, кто знал Бориса как на войне, так и до войны. В книге много колючей правды. Писатель встретился с генералом, командовавшим соединением, куда входила танковая рота Дмитриевского. Со слов генерала, который "немножко перепутал", мать Бориса узнала, что ее сын сгорел в танке. Это не соответствовало действительности, но сократило жизнь Анны Ивановны, наверное, на несколько лет. Да и рассказ об отставном генерале сам по себе удивительно психологически точен. Перед нами портрет человека, у которого в жизни остались только воспоминания и никакого другого дела. Время проходит мимо него, им уже не замечаемое и ему не интересное. Я не могу не упомянуть один эпизод из книги В. Михайлова. Вот собрались однополчане Бориса в вишневом саду, куда они съехались по приглашению гостеприимного хозяина. Один из собравшихся говорит: "А вы помните, как Борис один на своем танке взял румынский город?". Его товарищ, бывший танкист, а теперь сельский учитель, сухо и лаконично заявляет: "Не было этого!" Рассказчик смутился и сказал: "Это ты прав, я это выдумал, просто меня пригласили в школу, рассказать о моих фронтовых делах, ну, а что я расскажу, вот я и придумал эту историю про Бориса".

От себя скажу, хоть Борис в одиночку румынский город, вероятно, не брал, однако красочно расписать войну, которая была главным событием в жизни многих людей, хочется каждому. Но, честное слово, зная Бориса, я бы в эту байку поверил так же, как в нее поверили и слушатели-школьники. Владимир Михайлович попросил меня передать ему мои записки, которые я в разное время делал, вспоминая мое детство и юность. Я написал ему два или три письма, дав разрешение, если он сочтет это необходимым, все использовать (даже дословно) в повести. Черновик одного из них у меня сохранился. В книге Михайлова я нашел одну страницу, где он пересказывает часть моего второго или третьего письма, а также другие фрагменты в главе "Друг детства", почерпнутые из этих писем. Хочу привести сохранившееся у меня в копии письмо, которое я некогда передал автору книги "В свой смертный час".

Кризис эпистолярного жанра — примета нашего времени. Не пишут сейчас письма. Разумеется, я получаю служебную корреспонденцию.

Но дома, подходя к почтовому ящику, я заранее знаю, что там, кроме газет и, разве что, счетов за телефонные переговоры, ничего не найду. Нет у людей желания вступать в переписку. И дорого это, и письма идут очень долго. Да и по телефону поговорить куда проще.

У меня сохранилось только одно письмо Бориса.

Я долго не мог сообразить, куда же исчезли все остальные? Потом вспомнил. Его мать попросила меня отдать их ей. В те страшные мартовские дни 45-го я бы ей отдал не только письма, но и все, что у меня было.

Последнее письмо от Бориса пришло в мае, уже после его гибели. Потому-то и сохранился у меня этот треугольничек со штампом "полевой почты" ("уголок", как называли тогда таким образом свернутый листок).

Вот он лежит передо мной. В письме он обещал, что скоро его "колдобина" проедет по Фридрихштрассе". "Колдобиной" он шутливо и ласково именовал свой танк, знаменитую "тридцатьчетверку".

Не пишут сейчас письма. И памяти часто не на что опереться. Цитирую, с некоторыми пропусками в тексте, посланные мною более 30 лет назад письма:

". Мы дружили. И как это бывает, обтесывали друг друга. На самодельный турник в первый раз подсадил меня Борис. "Понимаешь, Кисуля, это нужно. Ведь, как бывает. Придешь в чужой двор, ребята на тебя косоротятся. А ты подошел к турнику, поковырялся, сделал "перешмыг", зафиксировал, и "ваши не пляшут". Тогда "тронь-тронь и рубашку разорви!". Последняя фраза пришла, кажется, от Вани Курского, нравился ему этот персонаж из фильма "Большая жизнь". Алейников играл. Потом я всю эту гимнастическую премудрость освоил.

А Борис дальше пошел. Если мороз, бывало, не приклеивает пальцы к турнику (перекладина из лома, утащенного с дальнего двора и закрепленного между двумя бревнами), разденется, оставшись в одной рубашке и брючках, "солнышко" крутит.

Жили мы в одном подъезде. У них были две комнаты в четырехкомнатной квартире. В маленькой комнатке у кухни жила противная старуха Краснощекова. Старуха? Может, ей было сорок? Сейчас усомнился. Бои шли в маленькой кухне, темной, без окон — за место у керосинки, за забытую миску. Боря ненавидел злобную бабку и, боюсь, не стеснялся сунуть ей под нос кулак. Она захлопывала дверь, щелкала тремя или четырьмя замками, оттуда злобно шипела. А в большой комнате... Большой? Так ли? Наверное, метров семнадцать, не больше. Там обитали мать и дочь "из бывших". Они казались богомолками, с иконописными ликами, с "опущенными долу" очами. Сейчас они мне представляются очень "нестеровскими" типами. Между всеми соседями, за редким исключением, существовала нелюбовь, иногда переходящая в ссору с оскорблениями и шепотом в спину старшей "богомолки": "офицерская подстилка". Была ли она в действительности женой "белого" офицера, — не знаю.

Могу почесть за заслугу — открыл для Бориса Ильфа и Петрова. Читали вслух, смеялись до колик. Отсюда, из "Двенадцати стульев", обращение друг к другу "Кисуля". Так называл Бендер Воробьянинова. Вечером ходили по переулкам: Курсовому, Зачатьевским, Обыденским. В 3-м Обыденском был дом, где, по слухам, когда-то жил Ильф. Нас поражал его ничем не примечательный вид. Проходя, мы примолкали — из почтения. Были темные сведения, что не то в Коробейниковом, не то в Мансуровском переулке дислоцировалась знаменитая "Воронья слободка". Ходили искать, но за отсутствием точных примет тогда не нашли. "Двенадцать стульев" и "Золотой теленок" знали наизусть. Устраивали устные викторины. Вопрос — "Где жила Эллочка-людоедка?" Ответ — "В Варсонофьевском переулке". Вопрос — "Кто на самом деле был "простой мужик" Митрич, активно участвовавший в порке Васесуалия Лоханкина?". Ответ — "Камергер Его Величества Суховейко".

...Ездили в Лефортово. Что-то надо было отвезти сестре моей матери. Ее муж, слушатель бронетанковой академии ("академик" в просторечье), квартировал в общежитии на Красноказарменной. У них в гостях сидел широкоплечий военный — брат моего дяди. Мы с Борисом смотрели на него, как на божество. В петлицах коверкотовой гимнастерки по два ромба[1], на груди два ордена Красного Знамени Комдив Сергей Байло. Он рассказывал о гражданской войне, шутил с нами, спрашивал, кем будем. Потом, лет через двадцать пять, я прочитал в какой-то книге по истории гражданской войны, что Байло командовал гайдамацким полком и перешел с ним на сторону "красных". Заходили еще какие-то командиры, помню серые гимнастерки, шпалы[2] в петлицах, их знакомили с комдивом. Шумно и весело было в комнате. Борис тогда мечтал стать летчиком. Мы прислушивались к разговорам, речь шла о каких-то танковых проблемах, почему-то помнятся какие-то геометрические термины. По поводу чего? Способа построения танков для атаки? Не знаю. Не помню. Возвращаясь, говорили о том, кто на войне "главнее" — танки или авиация? Нам тогда еще не было известно, что артиллерия — "бог войны", а пехота — "царица полей", и моему другу было невдомек, что станет он не летчиком, а танкистом. Вообще не знали, кто есть кто в армии. Потом Борис — визит на него произвел впечатление — расспрашивал меня, встречал ли я ещё раз комдива, где он? Ответить я не мог, родные по этому поводу отмалчивались. Как-то, кажется в один из приездов с фронта в Москву, он опять вспомнил Байло (к тому времени, как мы уже знали, расстрелянного по приговору военного трибунала). Сказал, что таких вот опытных военачальников здорово не хватало в первые годы войны, "пока из майоров вырастали генерал-майоры".

Рефлекс зашиты друга у него был развит до уровня автоматизма.

Помню драку около церкви Успенья на Могильцах. Нас двоих била большая компания ребят. В письме Михайлову я задал ехидный вопрос: "Не было ли Вас там, дорогой Владимир Михайлович? Вы жили именно в этих арбатских переулках в те же, заметьте, времена". Меня сбили с ног, надо мной закопошилась куча противников. Борису надо было бы убежать, но, увидев мое бедственное положение, он вернулся и отважно сражался до тех пор, пока я не смог к нему присоединиться. Были и другие драки — без этого, конечно, не обходилось Его поведение всегда было безупречным.

Наши разговоры об этике драки были своеобразными Борис: "Лежачего не бьют". Я: "А если фашист?". Борис: "Это не драка — это война. Ты, Кисуля, не путай Божий дар с яичницей. Когда я стыкаюсь с Лыской, то я ему врежу, как надо. А если он у меня завтра закурить попросит? Что? Не дам? Дам! Какой-никакой, а человек!" Я: "А фашист?". Борис: "А он не человек. Он, понимаешь, аксолотль (почему ему пришло на ум сравнение с этим земноводным, мне невдомек). Я его — и стоячего, и лежачего, и сидячего, чтобы мокрое место осталось".

Между тем, на нас медленно и неприметно, сквозь пропагандистскую шумиху, лживые заверения в дружбе и взаимопомощи, в которые верилось и не верилось, надвигалась большая война. Уже не так много времени оставалось до того момента, когда разойдутся наши фронтовые дороги, и мы с Борисом надолго расстанемся... Это было в середине марта 1945 года. Я вернулся из института после лекции, и уже в парадном соседка мне сказала: "Сейчас по двору под руки провели Анну Ивановну, еле живую, кричит, уняться не может...". В сердце стукнуло — что-то с Борисом... Через две ступеньки — на их этаж. Длинная, коридором лестничная площадка, жму звонок три раза. Открывает соседка — на три звонка она никогда не отзывалась, хоть час звони, а тут, как будто ждала.

- Где Анна Ивановна?

- Туда нельзя! Там, — она почему-то показала в темноту передней, — Борю убили...

В один из дней Победы меня как "друга Героя" пригласили в его школу. Дружина его имени, парта с никелированной табличкой: "Здесь сидел Герой Советского Союза Борис Николаевич Дмитриевский...". Выступления директора, старшего пионервожатого, шефов Стихи, песни, рассказы (последние по материалам, присланным из его воинской части, о ратных подвигах Бориса)

Мои воспоминания скудные. Что я могу рассказать интересного школьникам? Когда мы расстались, мне было 17 лет (только что исполнилось). Помню, побежал куда-то, где их собрали уже остриженных, растерянных, бодрящихся, выискивающих глазами родных за заборчиком. Кажется, все происходило на улице Малые Кочки — такую вы на карте Москвы теперь уже не найдете. Через толпу родственников не мог протиснуться, окликнуть. Обошел вокруг. У высокого забора с противоположной стороны никого не было. Подпрыгнул, подтянулся, "выжался на прямые руки" и позвал Бориса. Он, как всегда немного вразвалку, чуть горбясь (уличное прозвище Горбач), подошел, с грустным удивлением бросил. "Кисуля! Приветик", и через секунду сидел рядом со мною, на режущем ребре плохо струганных досок забора. Под нами были круглые как обточенные бильярдные шары головы призывников, далее за заборчиком пестрела толпа провожающих. О чем мы говорили, — не помню. Потом прозвучала команда — началось неумелое построение. Надо было прощаться. Мы первый раз в жизни с ним поцеловались, были, вероятно, смущены непривычным проявлением чувств. Он соскочил в гущу ребят.

Я через несколько недель тоже ушел в армию. Не об этом же расставании мне было рассказывать школьникам. К описанию его подвигов я ничего добавить не мог.

Маленькая девчушка подняла руку:

- А как учился Борис Николаевич?

Как учился Борька? Я посмотрел в окно. Там должна была быть лестница (куда она исчезла?), по которой я должен был забираться, чтобы бросить ему шпаргалку на экзамене по математике. Задачку во дворе ему решал математически одаренный приятель из параллельного класса, а мне предстояло заниматься доставкой...

- Борис Николаевич учился на "отлично". Только на "отлично"!

Пусть простят мне эту ложь! А как можно было иначе? Есть в психологии понятие "социальные ожидания" — "экспектации". Бестактность — это нарушение "социальных ожиданий", их эрозия. Зачем эта правда, что она даст? Девочке, родившейся через столько лет после войны, трудно было понять, что отличник учебы и герой войны — это понятия, не находящиеся в необходимом сопряжении. Она не знала, что в популярной до войны песенке звучало: "Когда страна прикажет быть героем, у нас героем становится любой". Любой! Без оглядки на дневники, табели, записи в классных журналах и вызовы удрученных родителей на расправу к директору школы.

- А как себя вел Борис Николаевич Дмитриевский на уроках? — не унималась та же искательница истины, поглаживая никелированную табличку на завоеванной ею парте с именем моего друга.

- Он был дисциплинирован и организован.

- Вот так-то, Владимир Михайлович! Хотите — казните, хотите — милуйте!

В самом деле, стоило ли в тот торжественный момент поведать о том, что эта школа была для Бориса уже третьей, поскольку он существенным образом расходился во мнении с педагогами в том, как следует соблюдать режим школьной жизни. Чувствую, что я вполне уподобился однополчанину Бориса "Андриевского", который вводил в заблуждение школьников выдумкой о том, как Герой Советского Союза в одиночку взял румынский город.

ИЗ ВТОРОГО МОЕГО ПИСЬМА, ПРИВЕДЕННОГО ДОСЛОВНО В ПОВЕСТИ В. МИХАЙЛОВА

".. Думаю, что смерть человека воспринимается трагически прежде всего потому, что при этом в нас сохраняется какая-то часть его личности. Эта двойственность поражает нас, не дает верить в смерть. Не знаю, удобно ли рассказывать свои сны? Единственное оправдание, что сон этот особый — много раз повторявшийся. Сюжет всегда один. В мои повседневные дела вдруг врывается острая, буквально потрясающая мысль: "Боже мой! О чем я думаю? Ведь Борис жив! Он живет, по-прежнему, здесь же, на третьем этаже! Почему я не иду к нему? Я же могу. Мне ничто не мешает. Почему я столько лет не делаю то, что могу и хочу сделать’ В чем дело’ Что произошло? Поссорились’ Ерунда!

Я же его всегда помню, люблю... Короткое, острое ощущение огромной радости Бегу наверх. Знакомая дверь .. Жму на кнопку три раза, страшась, что никто не отзовется.

Глухо в пустой квартире звенит звонок. Затаив дыхание, прислушиваюсь. Шаги. Дверь открывается — Борис стоит в полутьме передней. В гимнастерке. Поблескивают ордена. Таким я видел его в последний раз в январе 45-го года в нашем старом доме. И как тогда — он в домашних тапочках... Мы обнимаемся. Пытаюсь что-то сказать, объяснить, в чем-то оправдаться. В чем? Борис молчит. И вдруг я начинаю понимать, что нам не о чем говорить. Что-то между нами стоит. Что? Ах да, он же убит. Я об этом знаю, но он еще не знает.

Скрыть, обязательно скрыть!.. Но о чем говорить, как разорвать молчание?!. Тут я обыкновенно просыпаюсь. Когда же этот сон повторится, мы так ничего друг другу не сможем сказать..."

Уйдем от чтения старых писем...

Вот уже 55 лет, как не стало Бориса Дмитриевского. Три года назад ушел из жизни человек, который написал о нем книгу. Ушел? Нет. Они не только остались в моей памяти, но каждый из них что-то капитально изменил во мне самом. И это не может уйти.


[1] Два "ромба" в петлице фактически равны двум звездочкам на погонах нынешнего генерал-лейтенанта.

[2] "Шпалы" (прямоугольники) в петлицах имели командиры Красной Армии, начиная с капитана и кончая полковником
Шут или оракул?

Однажды, когда я выходил из редакции философии в здании "Советской энциклопедии" на Покровском бульваре, встретил на лестнице человека, чья внешность, порывистость движений, то ли бормотание, то ли нетихое покрикивание показались мне странными, необычными. Через несколько дней, когда я снова пришел в редакцию, где сотрудничал, мой друг и соавтор, замечательный философ Марк Борисович Туровский спросил: "Знаете, кто приходил к нам на днях?" И, выдержав интригующую паузу: "У нас был Енчмен!".

Наверное, если бы он мне сообщил, что в редакцию наведывался Огюст Конт или Бенедикт Спиноза, я бы вместе с шутником посмеялся, не более. А тут мне говорят, что здесь побывал левый из "левых коммунистов" (а может, ультралевый эсер) Э. Енчмен, который должен был давно сгинуть в недрах ГУЛАГа. Это за шутку нельзя было принять — так не шутят. Значит, и в самом деле приходил. Уж не его ли я встретил тогда на лестнице?

Для историков философии и психологии это имя более чем известно.

Э. Енчмен оставил две книжки, в которых изложена созданная им "теория новой биологии". Первая была издана в 1920 году и называлась "Восемнадцать тезисов новой биологии"; она представляла собой написанный в виде декларации "Проект организации Революционно-научного совета республики и введения системы физиологических паспортов". Над заголовком гриф "Российская коммунистическая партия (большевиков)" и лозунг "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!".

Предлагал он осуществить... внедрение в человеческие организмы открытых им "пятнадцати анализаторов", что, по его утверждению, вызовет "бурные органические революции", "органические катаклизмы, органические перерождения в миллиарде с лишним современных ему человеческих организмов" (здесь физиологическим термином "анализатор" обозначалась "идея", внедрение которой в "организм" способно вызвать эти "катаклизмы" и "перерождения"). Енчмен уведомлял, что необходимо подготовиться к введению системы "физиологических паспортов для всех человеческих организмов", причем в каждом таком паспорте "будет указана цифрами напряженность, сила ("коэффициенты консервативности реакций") многих наиболее существенных реакций (цепей рефлексов) человеческого организма. Эти "физиологические паспорта" должны были стать, по мысли автора, "карточкой" на "труд" и "потребление".

Обращаясь к гуманитарным областям знания, Енчмен рассматривал психологию как "эксплуататорскую выдумку". Он пророчествовал: "...рабочие в простых блузах, вооруженные теорией новой биологии", в ближайшем будущем уничтожат "специальные орудия эксплуататорского обмана — кафедры психологии буржуазных и социалистических университетов и академий". Он смеялся над неким советским философом, который "на протяжении нескольких сот страниц разговаривает перед рабочими разные, с начала до конца эксплуататорские разговоры о совершенно непонятных им эксплуататорских агентах: "О Гоббсе или Локке, или Беркли, или Юме, или Махе — об их материализме, идеализме, психологизме, эмпиризме, феноменализме, сенсуализме, рационализме и т.д.".

Енчмен в своих прозрениях предсказывает, как в Большом энциклопедическом словаре коммунистического общества будет определяться "гомерический хохот": "Гомерический хохот — это особый, очень веселый хохот, которым смеялись хором сначала русские рабочие, а потом рабочие всего мира, когда, прозрев, наконец, от вековечного эксплуататорского обмана материального и духовного, материализма, идеализма и т.д., они собирались вместе и начинали читать вслух философские книги".

Даже у видавших виды адептов "классового подхода" к любому факту действительности, уверенных, что даже пищеварение имеет классовый характер, прозрения Енчмена вызвали оторопь. Н. Бухарин дал ему отповедь, написав "Енчмениаду". "Марксизм дыбом" — так окрестили "новую биологию". Должен признать, что и я сам уже в недавние времена писал о "патологическом марксизме" Енчмена и замечал, что его нельзя было принимать всерьез.

Но давайте попробуем игнорировать эпатаж творца "новой биологии". Ну, шут, ну, напялил он на себя колпак с бубенчиками! Ну, всех раздразнил! Ну, может, он был более других, как я уже сказал, ушиблен беспределом революционного времени! Однако так ли уж были глупы шуты при королевских дворах?! Нередко, они были сродни пророкам, и к их шуткам и иносказаниям не грех было прислушаться.

Енчмен подозревал, что внедрение пятнадцати анализаторов произведет величайшие органические "катаклизмы", "органические революции", "перерождение в организмах миллиарда с лишним современных ему людей". Павловское физиологическое понятие "анализатор" для него синоним укоренившейся в сознание людей "идеи". Позвольте! Но именно так и случилось. В сознание (а глубже — ив сферу бессознательного) миллионов советских людей были внедрены эти "анализаторы", образовавшие базу для формирования их менталитета. С их помощью "человек социалистического общества" осуществлял анализ окружающего мира. Пролетарии (даже если это не более чем люмпены) — это соль и гордость человечества, буржуи — это всегда отъявленные негодяи и эксплуататоры, кровопийцы. Уголовники в лагерях — социально близкие, осужденные по 58-й статье УК — социально чуждые. Религия — опиум народа, коммунизм — "светлое будущее" человечества. Кто не с нами, тот против нас, значит — враг. Империалисты не сегодня, так завтра сбросят на нас водородную бомбу, а мы ни о чем другом кроме борьбы за мир и не помышляем... Что касается числа "анализаторов" — 15 или 20? Может быть, Енчмен и ошибался. Суть же конструирования системы анализаторов, осуществляемого гигантской пропагандистской машиной, явно предвидел. Между тем машина эта в годы, когда он создавал свою теорию, только-только набирала обороты.

Бог с ним, с пасквильным стилем Енчмена. Гомерический хохот рабочих в простых блузах, может быть, и не громыхал при чтении философских и психологических книг. Но до исполнения енчменовского предсказания "в интересах рабочего класса" постарались захлопнуть все философские книги, где излагались взгляды, хоть в чем-то отличающиеся от ортодоксального марксизма. Что же касается кафедр психологии, то на рубеже 40-х и 50-х годов они оказались на грани закрытия. Сплошная "павловизация" психологии почти по Енчмену представляла душу человека как результат "цепи рефлексов", а психология как наука о душе (об этом еще будет мною сказано) превращалась в науку о том, что у человека души нет. И уж никак не ошибся "патологический марксист", когда писал о системе "физиологических паспортов". Идея, конечно, фантастическая, но, по сути, провидческая. К примеру, многолетнее отсутствие у колхозников паспортов лишило их прав иметь карточки "на потребление" (попросту продовольственные) и "на труд" (право уехать из села в город и поступить на производство)... Хотя, может быть, те колхозные ведомости, где "палочками" отмечались заработанные трудодни, и были подлинными карточками на потребление и труд?

Я думаю, что идеи Енчмена нашли наиболее полную реализацию в "физиологических" паспортах, которые хранились "где надо". В этих досье, наверняка, указывалась и "сила консерватизма реакции" на различные политические события, и "коэффициент стенизма" (силы) в ответ на партийные призывы. Многие при реабилитации в 1956—1957 годах смогли познакомиться с этими "паспортами", а попросту говоря, со своим следственным делом и приговором и другими документами, ставшими основанием для получения лагерного пайка и карточки на труд, где фиксировался срок работы на лесоповале или в шахте.

Так не для того ли приходил Енчмен в "Философскую энциклопедию", преодолев, по всей вероятности, колымские или чукотские горькие версты, чтобы сказать, что напрасно его высмеивал Бухарин и другие философы. Я, само собой разумеется, не утверждаю, что Енчмен был пророком, что он в деталях предвидел, куда приведет нас сталинизм. Но уж как-то все сошлось...

Все это, связанное с Енчменом, осталось загадкой. Я не знаю, что произошло с этим возмутителем спокойствия далеких 20-х годов, который показался в 60-е годы нам "человеком ниоткуда". Не знаю, что было с ним в дальнейшем. Пока мне не удалось о нем узнать ничего нового.
Тайна исчезнувшего тома энциклопедии

Как мне уже случалось писать, по образованию я филолог, хотя уже около пятидесяти лет сфера моих научных интересов — психология. Впрочем, формального психологического образования не имели многие известные ученые: Л. Выготский, Б. Теплов, А. Леонтьев, А. Запорожец, М. Ярошевский и ряд других психологов. Дело в том, что в СССР факультеты психологии были открыты только в 50-е годы.

Лейтмотивом лекций на филфаке по истории литературы XIX и XX веков было в годы моего студенчества постоянное сопоставление двух "реализмов", между которыми вырывалась непроходимая пропасть. Буржуазной литературе присущ "критический реализм", все критикующий, но ничего прогрессивного не утверждающий. Советской же литературе свойствен "социалистический реализм", отражающий правду жизни в ее революционном развитии. Имелось в виду, разумеется, движение к "светлому будущему" всего человечества — коммунизму.

Нами, студентами, это принималось как аксиома, и хотя уже тогда было не очень понятно, куда отнести, к примеру, любимые нами романы Ильфа и Петрова (не буржуазная же это литература?), но мы готовы были рассматривать подобные неувязки в качестве исключения, без которого не бывает правила. И вообще, не очень обо всем этом задумывались.

Только много позднее в ходу появился все поясняющий "грузинский" тост. Вот как он провозглашался:

Царь, по несчастью, одноглазый, позвал художников и приказал написать его портрет. Первый художник написал, точно передав отсутствие левого глаза царя. За оскорбление царского достоинства он был немедленно казнен. Второй наделил царя на портрете двумя глазами и был обезглавлен за нарушение жизненной правды. Третий художник удостоился высоких царских милостей — он нарисовал властелина на охоте, стреляющим из лука и, соответственно, прижмурившим левый глаз. "Так выпьем же, друзья, — восклицал тамада, — за всепобеждающую силу социалистического реализма!".

Через пару лет после окончания вуза, я, тогда аспирант кафедры психологии, возвращался домой после какого-то собрания. Случайно я оказался попутчиком Евгения Борисовича Тагера, одного из самых любимых нами преподавателей. По пути мы разговорились, и речь зашла о литературных жанрах.

Наконец-то, — сказал я, — появилась научная дефиниция, точно определяющая социалистический реализм. Раньше были только описательные пояснения. Евгений Борисович взглянул на меня искоса и, кашлянув, спросил:

Кто же дал это определение? Я удивился совершенно искренне:

Как кто дал? Георгий Максимилианович Маленков с партийной трибуны.

Мой попутчик некоторое время молчал и потом с какой-то странной интонацией сказал:

Ну, Маленков так Маленков.

В его словах было что-то недосказанное, но что, я тогда понять не мог. Причина его странной реакции стала проясняться позднее.

Дело в том, что партийные вожди любили и считали просто необходимым поучать интеллигенцию, по-товарищески "вправлять им мозги" Напомню слова песенки Ю. Алешковского: "Товарищ Сталин, Вы большой ученый. В языкознанье Вы познали толк, а я простой советский заключенный, и мне товарищ — серый брянский волк...". Это по поводу брошюры Сталина "Марксизм и вопросы языкознания". А.А. Жданов обвинял Михаила Зощенко в семи смертных антисоветских грехах и аттестовал Анну Ахматову как "блудницу". Он же, присаживаясь к роялю, учил ошеломленных композиторов, как писать музыку, понятную и нужную народу.

Кстати, о "блуднице" Ахматовой. В августе 1997 года я получил письмо от члена-корреспондента РАН Юрия Андреевича Жданова[1], с которым мне несколько раз приходилось встречаться и разговаривать в Ростове-на-Дону. Цитирую фрагмент письма:


"И еще об одном. На стр. 111 Вы сообщаете читателю, что А.А. Жданов ...аттестовал А. Ахматову как "блудницу". Просил бы Вас взять "Стихотворения и поэмы" А. Ахматовой (Л., 1979 г.). Там есть строки на 1 января 1913 г. Вот они:

Все мы бражники здесь, блудницы, Как невесело вместе нам!

Такова самоаттестация Анны Андреевны. А.А. Жданов прекрасно знал поэзию и "золотого" века и "серебряного", но предпочитал первую: Пушкина, Лермонтова, Тютчева, Некрасова, А.К. Толстого".’

Я отнюдь не сомневался в знании секретарем ЦК КПСС А.А. Ждановым литературы "серебряного" и "золотого" веков и, пожалуй, вслед за ним предпочитал последний. Однако образованность, литературная эрудиция никак не связаны с обличительным партийным пафосом, который охватывал "вождя ленинградских большевиков", когда он имел дело с врагом на идеологическом фронте. В данном случае в этой роли — М. Зощенко и А. Ахматова.

Кстати, о "серебряном" веке литературы. Относился для А.А. Жданова к этой замечательной эпохе поэт-сатирик Саша Черный? Я думаю, что уважаемый Юрий Андреевич мог бы открыть книгу Саши Черного "Стихотворения", вышедшую в "Библиотеке поэта" и основанную М. Горьким. Цитирую эпиграф к этой книге. Критику:

"Когда поэт, описывая даму,
Начнет: "Я шла по улице. В бока впился корсет", —
Здесь "я" не понимай, конечно, прямо -
Что, мол, под дамою скрывается поэт.
Я истину тебе по-дружески открою:
Поэт — мужчина,
Даже с бородою".

Может быть, эти строчки открыли бы Ю.А. Жданову тайну самообвинений А. Ахматовой, которая якобы относила себя к разряду "блудниц". Впрочем, там есть и самоаттестация поэтессы как "бражницы". Все-таки хорошо, что высокое партийное лицо не заклеймило Анну Ахматову как запойную пьяницу.

Еще раз повторю, Будем осторожны и критичны, когда мы встречаемся с самооценкой творческой личности.

Надо сказать, что А.А. Жданов следовал примеру Сталина, который оценил одно из произведений великого Шостаковича с большевистской прямотой: "сумбур вместо музыки" с последующими "оргвыводами". Между прочим, Сталин и литературоведение не обделил вниманием. По поводу милой сказки Максима Горького "Девушка и смерть" он изрек, что эта штука "сильнее, чем "Фауст" Гете". Этим он поставил в тупик специалистов по мировой литературе и философии, исписавших десятки томов, посвященных творчеству великого немецкого мыслителя.

Однако "обида", нанесенная Иоганну Вольфгангу Гете была не такой уж бедой для ученых. Для филологии возникла куда более грозная опасность. В своей работе "Марксизм и вопросы языкознания" Сталин объявил, что современный русский язык восходит корнями к курско-орловскому диалекту. Хотя это и было, с точки зрения лингвистики, откровенной ахинеей, но с этим приходилось считаться. Возникла дилемма: либо ломать русскую филологию, подгоняя ее под сталинские формулировки, либо возражать при полном понимании, к каким драматическим последствиям приведет подобная дискуссия. Положение казалось безвыходным. Никто не решался на опровержение. И все-таки такой человек нашелся — языковед Г.Г. Санжеев. Он написал письмо Сталину, где заметил, что в гениальный труд вождя вкралась маленькая, вовсе незначительная неточность, связанная с местом курско-орловского диалекта в истории русского языка. Крупнейшие филологи, и среди них академик Виноградов В.В., с замиранием сердца ждали, чем окончится эта смертельно опасная затея. Редчайший случай — критика утверждений вождя сошла Санжееву с рук. Фельдъегерь доставил ему письмо, в котором Хозяин начертал всего одну строчку: "Благодарю за исторический комментарий".

Хрущев сурово воспитывал художников и поэтов, искореняя "абстракционизм" и "формализм".

По стопам упомянутых "вождей" советского народа пошли новые руководители. Последовал этому примеру и секретарь ЦК Г.М. Маленков.

С высокой партийной трибуны он дал определение социалистического реализма, подчеркнув, что для него характерна, помимо правдивости изображения, верность передачи "типичных характеров в типичных обстоятельствах".

Предложенное Маленковым понимание соцреализма стали немедленно провозглашать как капитальный вклад марксизма-ленинизма в литературоведение, как творческое развитие марксизма и т.д. Забвение этого "вклада" случилось позднее, и о нем, как я предполагаю, знают сейчас немногие. Хотя, очевидно, Е.Б. Тагер во время того памятного разговора со мной не мог не предполагать, что рано или поздно правда выйдет наружу.

Как не быть скандалу с последующим забвением всего, что с ним было связано, если через некоторое время вдруг выяснилось, что тогда на съезде "творческое развитие марксизма" в литературоведении осуществил не товарищ Г.М. Маленков, а "враг народа" троцкист Дмитрий Мирский. Троцкистская вылазка секретаря ЦК?!

Для того чтобы дать необходимые пояснения, надо, во-первых, сказать о некоторых особенностях пользования книжными фондами библиотек в давние годы, а во-вторых, "реабилитировать" "верного ленинца" Г.М. Маленкова.

Дж. Оруэлл в своей антиутопии "1984" писал о том, что в тоталитарном государстве, где функционировали Министерство правды и Министерство любви, с предусмотренной периодичностью во всех библиотеках содержание решительно всех книг изменялось в соответствии с политической конъюнктурой текущего момента. В СССР таких фантастических возможностей, конечно, не было. Поэтому в обыкновенных библиотеках сборники и книги, написанные не теми авторами, не о том, что надо, и не так, как надо, попросту сжигались или перерабатывались с целью производства заведомо идеологически чистого картона. Иное дело государственные библиотеки, "Ленинская" в Москве, имени Салтыкова-Щедрина в Ленинграде. Там они попадали в "библиотечный ГУЛАГ" — спецхран, о чем уже было мною сказано.

По-видимому, в каких-то закрытых хранилищах спичрайтеры Маленкова откопали работу крупного литературоведа Д. Мирского, к тому времени репрессированного как "троцкист". (Мирский был сыном князя П. Святополка-Мирского. Вернулся в СССР из эмиграции лишь в 1932 г. и был заведомо обречен.) Скорее всего, упомянутые формулировки были списаны у него. Видимо, были уверены, что до этого источника никто уже не доберется. Если же он имеется у кого-то дома, то владелец никогда не признается, что хранит "троцкистскую" литературу.

И все было бы хорошо, и все бы было тихо, если бы не "безобразно непредусмотрительное" отношение отдела агитации и пропаганды к хранению энциклопедических изданий. Все они оставались на библиотечных полках. Каждый мог, к примеру, прочитать в первом издании БСЭ статью о наркоме просвещения А. Бубнове, фельдфебеле, которого партия дала в "Вольтеры" народному образованию. И портрет его в этом томе можно было увидеть с четырьмя ромбами в петлице (по-нынешнему — генерал армии). И статья и портрет! А сам Бубнов был в 1938 году расстрелян как "враг народа".

Я позволю себе все-таки высказать гипотезу о том, из каких источников извлечена выдержка из работы Д.П. Мирского, трактующая проблемы социалистического реализма и затем пересаженная в доклад Маленкова. Дело в том, что не понятно, по какой причине, в первом издании Литературной энциклопедии отсутствует X том. Сразу же за IX идет XI. Мне удалось выяснить, что верстка X тома хранится в Государственном Литературном музее. Именно в этом X томе должна была быть статья Д.П. Мирского "Социалистический реализм". Я дозвонился до Литературного музея и от главного хранителя узнал, что верстка X тома действительно была некогда в фондах музея, но по невыясненным причинам оттуда исчезла. Еще мне сказали, что другой экземпляр этой верстки, как им известно, хранился у Евдокии Федоровны Никитиной, хозяйки знаменитых литературных "никитинских субботников". Однако и оттуда верстка X тома столь же загадочно пропала. Одним словом, кто-то (а кто — можно догадаться) позаботился о том, чтобы никаких следов не осталось. Но вот что не было учтено: в IX томе Литературной энциклопедии, который, как уже было сказано, стоял на полках всех библиотек, а также и у меня дома, содержалась статья того же Д.П. Мирского "Реализм", где на с. 550—551 можно было прочитать аналог "творческих открытий" Маленкова в области марксистского литературоведения. Насколько мне известно, наружу эта история не выплыла. Только втихую посмеивались специалисты и злорадствовали партфункционеры: хорошо подставили шефа!

Однако вскоре двое заведующих отделами в ЦК партии были удалены из аппарата. Один "падший ангел" оказался в Горьковском обкоме партии, другой — в Ростовском. Мне говорили, что якобы они подсунули Маленкову этот "компрометирующий" текст. Впрочем, могли быть и другие, более серьезные причины для отставки.

О ком же идет речь? Человек, которому я мог доверять, называл два имени: Дмитрий Иванович Чесноков и Юрий Андреевич Жданов.

С первым у меня было "шапочное" знакомство. На рубеже 40-х и 50-х годов я неоднократно печатался в журнале "Вопросы философии", где он был главным редактором. Помню холеное, мясистое, с пористой кожей лицо, мягкую, какую-то неживую ладонь. Он даже не пытался изобразить рукопожатия. Потом видел, как он, став неожиданно для всех членом Президиума ЦК, подъезжал к дому на Волхонке, где находилась редакция журнала. Величественно выходил из машины, оснащенной атрибутами его высочайшего статуса — центральной противотуманной фарой и серебряными дудками клаксона, называемого в народе "кукушкой", и, ни на кого не глядя и ни с кем не здороваясь, шествовал к подъезду.

Мне говорили — хотя это нуждается в проверке, — что ему было поручено идеологическое обоснование одной из последних репрессивных акций или, как сейчас бы сказали, этнических чисток, которую задумал Сталин и которая не состоялась ввиду смерти ее инициатора на кунцевской даче в марте 1953 года.

О знакомстве с Юрием Ждановым я уже писал. Разумеется, я не спрашивал его о таких деликатных обстоятельствах, как причины его перебазирования сорок с лишним лет тому назад на берега Тихого Дона.

Примечательно, что в большом письме, фрагмент из которого был приведен выше, историю о социалистическом реализме Юрий Андреевич не подтверждал и не опровергал, хотя письмо было весьма длинным и затрагивало многие вопросы (к примеру, соотношение субъективного и объективного и др.). Однако сожалею, что не позволил себе выяснить то, что мне, историку российской науки, было особенно интересно.

На этом можно закончить рассказ о мине, заложенной в IX томе Литературной энциклопедии и от взрыва которой, быть может, кто-то из влиятельных и сильных мира сего пострадал. Скажу только, что страницы первого издания ЛЭ пестрят именами огромного количества репрессированных писателей. Недаром же ее издание было оборвано на XI томе, где печатались статьи, начинавшиеся на букву "Ф".

Своего рода эпилогом к этой истории может послужить разговор с моим старым другом патентоведом P.M. Вербуком, жителем Харькова. После того как я рассказал ему об исчезнувшем томе ЛЭ, он вспомнил один эпизод из давнего прошлого.

В дни безденежья он решил продать некоторую часть своей библиотеки и, связав стопку томов старой Литературной энциклопедии, понес это в букинистический магазин, помещавшийся на углу Пушкинской улицы, недалеко от его дома.

Старый букинист, переняньчив в руках каждый том, сказал ему:

Ну, что я Вам, молодой человек, могу дать за эти книги? По трешке за том? Тридцатку, не более. Вот если бы Вы мне принесли десятый том! Вот тогда бы "Вы получили за это...

Он не стал продолжать, а поставил указательный палец над большим, показал моему другу, какая толстая пачка денег была бы предложена в этом случае.

По всей вероятности, ни букинист, ни неудачливый клиент не знали ничего о судьбе столь редкостной книги. Пришлось моему другу завязать снова стопку энциклопедических томов и отнести ее домой.
Психология анекдота в исторической и виртуальной реальности

Значение слов из века в век изменяется. Этот факт филологи давным-давно описали. Подверглось трансформации и слово "анекдот". Достаточно многозначное в прошлом, оно утеряло одно из своих важнейших значений. Произошло это сравнительно недавно, и даже можно более точно указать соответствующий интервал времени. Словарь иностранных слов, вышедший в 1949 году, указывает лишь одно значение этого слова — шутка, вымышленная история. В словаре иностранных слов, который был издан в 1912 году под редакцией выдающегося лингвиста Бодуэна де Куртенэ, приводятся и другие трактовки этого термина — действительно произошедший случай, краткий рассказ о нем. Таким образом, нельзя обойти молчанием зафиксированное Иваном Александровичем Бодуэном де Куртенэ и другое значение. Именно оно и было связано на протяжении столетий с этим пониманием анекдота.

Итак, на равных правах с анекдотом бытовым находится исторический анекдот. Обратимся к А.С. Пушкину. Многие историки, да и не только они, с большим интересом относятся к личности автора весьма фривольных "шутливых од" — Ивану Баркову. Не случайно А.С. Пушкин включил в число записанных им "застольных бесед" вот такой исторический анекдот: "Никто не умел сердить Сумарокова, как Барков. Сумароков очень уважал Баркова как ученого и острого критика и всегда требовал его мнения касательно своих сочинений. Барков, который обыкновенно его не баловал, пришел однажды к Сумарокову: "Сумароков — великий человек, Сумароков — первый русский стихотворец!" — сказал он ему. Обрадованный Сумароков велел тотчас подать ему водки, а Баркову только того и хотелось. Он напился пьян. Выходя, сказал он ему: "Александр Петрович, я тебе солгал: первый-то русский стихотворец — я, второй — Ломоносов, а ты — только третий". Сумароков его чуть не зарезал".

Обязательные условия эффективности исторического анекдота — общеизвестность имени и деяний его основных персонажей. История сама по себе определяет его место на своих страницах, а тот, кто рассказывает анекдот, лишь добавляет нечто, вносящее в облик его героя некоторые новые, иногда парадоксальные черты и приметы.

Одно из самых распространенных недоумений — кто выдумывает анекдоты, кто их автор? Это, вероятно, величайшая загадка, которую не может разрешить никто и на которую не бывает ответа. В разное время выдвигались различные предположения, но все они никогда не получали серьезного подтверждения. Так, в первой половине 30-х годов уверяли, что автором политических анекдотов является видный партийный деятель Карл Радек. Однако после того, как он исчез "без права переписки", ручеек опасных анекдотов отнюдь не иссяк. Нельзя же было предположить, что он сообщал их из Магадана по телефону своим знакомым.

Анекдотов о Вожде народов в период его правления фактически не было. Он явно не мог вызвать у кого-либо охоты шутить и что-либо по его поводу выдумывать.

Однако анекдоты, где Хозяин фигурировал, уже начинали зарождаться. Как правило, они его показывали в выгодном свете, и нельзя сказать, что случаи из его жизни были выдуманы. В конце концов, к разным людям в разное время этот человек мог повернуться "казовой" стороной. Психологический эффект данных рассказов невероятно усиливался в связи с тем рабским почтением, которое вызывали другие стороны его личности.

К середине 50-х подобные анекдоты, в которых фигурировали Сталин, Молотов и другие государственные деятели, стали "общедоступными". Мой друг, хорошо знакомый с нашей великой киноактрисой Любовью Орловой, профессор Лев Борисович Ительсон, рассказывал мне, с ее слов, об истории, относящейся к периоду борьбы с "безродным космополитизмом". Именно тогда был убит Михоэлс, раскручивалось "дело врачей-убийц", якобы замышлявших отравление членов Политбюро. Шла борьба с так называемыми "критиками-антипатриотами", пышным цветом расцветал государственный антисемитизм. И тем не менее...

Сталин любил устраивать вечера у себя на даче, куда иногда приглашал артистов и музыкантов. В их числе бывал там, и не один раз, певец, солист Большого театра Марк Рейзен. Однако в это время артисту не везло: руководство Большого театра искало возможность удалить его из состава труппы, как "безродного космополита". Наконец, директор театра объявил ему об увольнении. И надо было так случиться, что именно в этот день на квартиру певца позвонили из Кремля:

Марк Осипович? Здравствуйте. — Рейзен узнал голос Поскребышева, помощника Сталина. — Товарищ Сталин ждет Вас сегодня вечером на даче к 10 часам.
К сожалению, я не могу приехать.
В чем дело? Вы больны?
Нет, но у меня неприятности на работе. Я боюсь, что сегодня вечером я буду не в лучшей форме.

Трубка замолкла, видимо, на другом ее конце шли какие-то переговоры, затем вновь заговорил секретарь Вождя и, уже не задавая никаких вопросов и не выслушивая никаких возражений, сообщил, что машина будет послана к 9 часам вечера.

Рейзен вошел в кабинет Сталина, освещенный лишь настольной лампой, хозяин усадил его в глубокое кресло. Наконец глаза артиста адаптировались к темноте, и он увидел, что у стены стоит директор Большого театра и провожает глазами Сталина, который, покуривая трубку, расхаживает по комнате. Некоторое время длилось молчание. Потом Сталин подошел к креслу, где сидел гость и, указав на него директору трубкой, спросил:

Скажите, пожалуйста, кто это такой? Испуганный голос директора:

Это Марк Осипович Рейзен.

Неверно! Это солист Государственного ордена Ленина академического Большого театра, Народный артист Республики — Марк Осипович Рейзен. Повторите!

Прерывистым голосом директор, как автомат, произнес титулы артиста. Опять хождение по кабинету, и опять вопрос:

Скажите, пожалуйста, а Вы кто такой?

Я директор Государственного ордена Ленина академического Большого театра, такой-то.

Неверно! Вы г...о! Повторите!

Я г...о.

Вот теперь верно, идите! — Директор буквально выполз из кабинета. Хозяин подошел к Рейзену и спросил:

Марк Осипович, теперь Вы довольны? Ну, тогда пойдемте ужинать.

"Суаре интим", который задумал вождь, не мог ничем и никем быть испорчен...

Впрочем, то, о чем шла речь выше, к жанру исторического анекдота не могло быть отнесено без соответствующих оговорок. Все-таки сообщено это мне было конфиденциально. Между тем, в ходу были достаточно краткие исторические анекдоты, хотя за подлинность того, что в них содержалось, я не ручаюсь. К примеру, рассказывалось, что некий генерал-майор после окончания войны пытался вывезти из Германии чуть ли не вагон "трофейного" имущества. Соответствующие "службы" его задержали. Он послал Сталину жалобу на "произвол". На заявление генерала Хозяин наложил резолюцию: "Разрешить полковнику такому-то (засим следовала генеральская фамилия) вывезти указанное имущество по месту жительства".

Очень боюсь, рассказывая исторические анекдоты, оказаться невольным плагиатором. Вполне возможно, что уже повествовалось о тех событиях и людях, которые могут мною быть упомянуты.

Вероятно, надо в таких случаях профилактически каяться и не настаивать на приоритете первооткрывателя. Да и как могло быть иначе, — уж слишком громкие имена в такого рода анекдотах фигурируют. К их делам и личным качествам многие годы было приковано всеобщее внимание. После такой подстраховочной тирады я рискну пойти на пересказ еще одной истории, имеющей характер анекдота.

Известный историк, академик с 1927 года, Евгений Викторович Тарле в начале 30-х годов привлекался по делу так называемой "Промпартии". Дело это было полностью сфабриковано ОГПУ, однако многие из членов этой псевдоорганизации были репрессированы. Мне рассказывали, что в списке членов "теневого правительства" в качестве министра иностранных дел фигурировал Е.В. Тарле. Надо думать, что "список" этот был, по всей вероятности, составлен в одном из кабинетов здания на Лубянской площади.

Однако ученому повезло — его не посадили, но дали понять, что ему следует забыть о своих высоких званиях и активной деятельности. Прошло несколько лет. Евгений Викторович написал книгу "Наполеон" и ему удалось ее каким-то чудом опубликовать. Однажды в его квартиру позвонил правительственный фельдъегерь и передал пакет. В нем содержалась короткая записка Сталина, который одобрял книгу и вместе с тем делал несколько замечаний, что следовало учесть при повторном издании. Между тем, главным для получателя этой записки, как мне говорили, было другое — на конверте рукой Хозяина написано: "Академику Е.В. Тарле". Ученый якобы немедленно отправился в Президиум АН СССР.

Попал на прием к президенту и, показав ему конверт, принес извинения, что он так долго не принимал участия в работе Академии. Никаких объяснений больше не требовалось. "Бывший" академик Тарле вновь стал академиком Тарле.

А теперь об анекдотах бытовых. Анекдот — это форма отношения к некоторым фактам и событиям, которые, если речь идет о бытовых анекдотах, развертываются в виртуальной реальности. Обычно за подобными анекдотами нет подлинных событий, как это мы могли видеть в историческом анекдоте, о котором шла речь выше. Но, тем не менее, они несут на себе отпечаток мыслей и чувств, волнующих людей, которые могут получить выражение в смеховой культуре общества.

Мне довелось, или, скорее, посчастливилось два-три раза разговаривать с нашим замечательным артистом Ю.В. Никулиным. Он, как известно, коллекционировал анекдоты, этим был славен, хотя общение с ним изначально ни в коей мере не предполагало обращения к этой тематике. Мы оба были доверенными лицами Бориса Николаевича Ельцина на выборах президента в 1996 году. В телефонном разговоре возникла тема анекдота. Я имел смелость, а может быть и нахальство, предложить Никулину совместно написать книгу "Социальная психология анекдота". Замысел был примерно таков: каждая эпоха, каждый период нашей жизни, каждое десятилетие или двадцатилетие знают определенное количество анекдотов, которые наиболее полно их отображают. Поэтому я предложил построить матрицу, где в строчках были бы годы нашей истории, а в столбцах — различные темы, затронутые в тех или иных анекдотах. Темы самые разнообразные: так называемые детские анекдоты; анекдоты, связанные с сексуальной жизнью; политические; обращенные к национальным особенностям и так далее. Таким образом, в этой решетке можно было поместить характерные анекдоты, которые передают специфику времени.

Юрий Владимирович выслушал меня с некоторым интересом, потом сказал, что, вообще-то говоря, в социальной психологии он не очень-то смыслит, хотя идея ему кажется достаточно занимательной, но хватит ли у него и у меня времени для написания такой книги? Разговор, собственно, на этом кончился, и мы перешли к первоочередным делам. Книга так и не была написана. Никулин вскоре умер. Тем не менее, анекдоты, отражающие исторические эпохи, но, повторяю, не в действительных событиях, а в виртуальной реальности, я попытаюсь воспроизвести, конечно, в высшей степени отрывочно, в этих записках.

Знаменитая реплика в "Ревизоре" "Над кем смеетесь? Над собой смеетесь!", конечно, могла бы быть лейтмотивом этого рассказа, но иногда важно понять, что чувство юмора только тогда может быть полноценным, когда человек способен смеяться не только над другими, но и над самим собой. Между тем, все, что случалось в истории нашей страны — это то, что происходило с нами. Если мы над чем-нибудь смеемся — кто бы ни был персонажем анекдота — мы смеемся над собой, поскольку именно мы породили ту ситуацию, которая могла стать анекдотичной. Итак, попробуем привести в хронологической последовательности хотя бы два-три примера подобного рода "веселых" рассказов.

20-е годы. "Провинциал приезжает в Москву. Его друг-москвич показывает ему столичные достопримечательности.

Это Большой театр.

А что там делают?
Там поют.
А это что такое?
Это Исторический музей.
А что там?
А там собраны разные древности, очень ценные, очень интересные.
Понятно. А это что такое?
А это Кремль.
А там что?
Там живут Ленин, Троцкий и другие вожди.
А почему такие стены высокие?
Чтобы бандиты не перелезли.
Оттуда?!!"

Так ли уж нелеп этот анекдот? Обыватель весьма и весьма настороженно относился к советской власти и ее руководителям с момента ее прихода. События "военного коммунизма", продразверстка, репрессии, начинавшие уже тогда набирать силу — все это вызывало определенное, а иногда и значительное недоверие к руководству государства, что в анекдоте точно подмечено. Все это очень сложно сочеталось с харизмой "вождей", бесспорной для другой части населения, охваченной "революционным энтузиазмом".

30-е годы. Одна за другой наплывают на советскую страну волны репрессий. Никто из ее граждан не чувствует себя гарантированным от того, что "карающий меч" не падет на его голову, ни в чем, впрочем, не повинную. Это тоже получает отражение в анекдотах весьма мрачного свойства.

"Большая коммунальная квартира. Три часа ночи. В дверь раздается резкий звонок. Никто не решается высунуться из своих комнат. У всех один вопрос: "За кем из нас пришло НКВД?" Наконец, самый смелый идет и открывает дверь. Потом поворачивается к выглядывающим из своих комнат соседям и радостно кричит: "Граждане, граждане, все в порядке! Просто у нас в доме пожар!"

Вторая половина 90-х годов. Время тяжелых материальных потерь, проблемы с получением вовремя зарплат, шахтерские забастовки. Общее ощущение нестабильности.

"Мама будит утром Вовочку:
Вставай, уже поздно, ты опоздаешь в школу!
Не хочу! Не пойду! Не встану!
Вовочка, еще раз тебе говорю, вставай, опоздаешь!
Не пойду, там холодно, батареи не работают, учителя все злые — им уже четыре месяца зарплату не платят. Не пойду!
Вовочка, вставай! Ты уже большой — тебе сорок лет, ты же директор школы!"

Позволю себе примечание. Этот анекдот мне рассказал бывший министр общего и профессионального образования Российской Федерации Владимир Георгиевич Кинелев. Он эту ситуацию в школе знал прекрасно.

Считаю, что самый великий психолог всех времен — это народ. Он подмечает слабые стороны, смешное в том, что происходит вокруг, обрабатывает это и выдает законченные суждения, которые не имеют характера научных дефиниций, а в форме анекдота отображают историческую реальность, пусть в виртуальном ее варианте. Так или иначе, но анекдот исторический и анекдот бытовой являются психологическим эквивалентом жизни, сохраненным в смеховой культуре общества.

Кстати, можно ответить и на вопрос: "Кто же придумывает анекдоты? Кто их автор?" Еще раз повторю. Да кто же иной, как не народ?! Кто как не он!
Даже если я и не профессор Преображенский

В качестве доверенного лица кандидата в Президенты Б.Н. Ельцина мне приходилось выступать по радио, на телевидении, встречаться с избирателями в Москве, в Ростове-на-Дону, в Казани и других городах. Запомнилась одна забавная телевизионная "лотерея". Собрали в телестудии на Шаболовке доверенных лиц кандидатов в президенты. Сценарий телепередачи, которая должна была идти "в записи", нам не показывали. Как в дальнейшем оказалось, он был просто "коварным".

Наконец, ведущая дала нам необходимые разъяснения:

— Мы перемешаем при вас колоду карточек. На каждой из них будут написаны одно—два слова — наименование группы населения. От вас требуется сказать, что сулит этой группе программа кандидата, которого вы представляете. К примеру, ученым, военным, инвалидам и т.д.

Нас расположили в два ряда. Я был крайним слева. Около меня сидел доверенное лицо генерала Лебедя. Позади меня — симпатичная девушка, представлявшая Брынцалова. Потом каждый тащил из развернутых веером карточек одну.

Результаты этой жеребьевки были весьма неожиданны. Моему соседу предстояло ответить на вопрос: "Как генерал Лебедь будет решать проблемы семьи и детства?". Сзади меня тяжело вздохнула представительница Брынцалова. Она прошептала "О, Боже! Творческая интеллигенция!". Как потом выяснилось, она смогла назвать только одного представителя этого славного сословия — художника Шилова.

Я не сказал бы, что мне очень повезло. Моим "предметом" стали крестьяне. Хотя хлебопашеством и животноводством я никогда не занимался, но не считал, что оказался в затруднительном положении.

В конце концов я знал, что в программе моего кандидата значился ряд задач, связанных с сельскохозяйственным производством.

А знаете, — уколол меня представитель Явлинского, — что крестьяне в массе своей будут голосовать за коммунистов?
Я не стал возражать, сказав, что считаю это вполне возможным и рассказал со слов одного из деятелей культуры забавный случай:

Снимал он на лето комнату в дальнем Подмосковье. Позвала его соседка похвастаться новой польской кухней. Дом у нее теперь — полная чаша — не то, что прежде. Две коровы, шестьдесят кур. За кого она будет голосовать, спросил ее писатель. Она ответила: "Да за кого же? За них, проклятых, за коммунистов!". Велика власть стереотипов! Впрочем, доверенные лица во время передачи не вступали в конфронтацию. Единственная дискуссия была у меня с генералом Филатовым. Ему досталось студенчество. Он рассказал, что в случае победы Жириновского, каждый студент будет иметь отдельную комнату, в которой он сумеет принять свою подругу. Что во все вузы станут принимать без экзаменов, и только в следующем году студенты будут проходить эти тяжкие испытания.

Я позволил себе задать генералу, как я сказал, чисто технологический вопрос. И хотя для каждого из нас был отведен очень короткий промежуток времени, ведущая разрешила мне это сделать. Я спросил, как можно разместить в учебных аудиториях всю эту массу молодых людей, имеющих право поступить в вуз без экзаменов? Сколько на это потребуется квадратных метров, не говоря уж об оплате армии профессоров и преподавателей, ведущих семинары и практические занятия. Филатов посмотрел на меня снисходительно и сказал:

Профессор, у Вас, наверное, большая квартира?
Я не успел как-либо отреагировать на это вмешательство в мою частную жизнь, поскольку мой оппонент продолжал: — У Вас, наверное, большая квартира, так мы возьмем у Вас две комнаты, и там студенты будут заниматься.

Я стал ему отвечать. К сожалению, мой ответ не был записан, поскольку, видимо, это выходило за границы отпущенного мне времени. А сказал я следующее:

Господин генерал, Вы, вероятно, перепутали, я профессор Петровский, а не профессор Преображенский! А Вы, надо сказать, не похожи на Швондера.

---------------------------------




Понравилось? Поделитесь хорошей ссылкой в социальных сетях:



Новости
26 октября 2013
Борис Бим-Бад. Чему и почему учим в школах?

О необходимости изменить содержание образования для развития природных дарований детей

подробнее

20 октября 2013
Борис Бим-Бад. Основания педагогики

Взаимозависимость личности и общества. Нация и племена. Содержание сознания личности. Личность и государство. Цели воспитания. Содержание воспитания. Взгляд в будущее.

подробнее

04 октября 2013
Борис Бим-Бад. Искусство воспитания.

Радиопередача на "Сити-ФМ"

подробнее

28 сентября 2013
Анатолий Апостолов. Седьмая заповедь Макара

Новые стихи

подробнее

14 августа 2013
Интервью Б. М. Бим-Бада журналу "Семья и школа"

О профессии педагога, проблемах школы и ее перспективах

подробнее

Все новости

Подписка на новости сайта:



Читать в Яндекс.Ленте

Читать в Google Reader


Найдите нас в соцсетях
Facebook
ВКонтакте
Twitter