Бим-Бад Борис Михайлович

Официальный сайт

Если свойства человека надлежащим образом развиты воспитанием, он действительно становится кротчайшим существом. Но если человек воспитан недостаточно или нехорошо, то это самое дикое существо, какое только рождает земля.

Платон

Мелихов А. М. Ведая, что творишь

Автор: А. М. Мелихов


Александр Мелихов
Ведая, что творишь


Публикации на тему «Смертная казнь ― за и против» учету не поддаются. В одной только научной печати счет, по-видимому, идет на тысячи, ― тем не менее, воз и ныне там, где его оставили Кант и Беккариа. Первый считал, что казни требует Разум; второй ― что разум требует ее отмены, ибо она не выполняет главной свой функции ― профилактической: не предотвращает преступлений. К архетипическим аргументам можно, пожалуй, присоединить и отзыв Вольтера о воспитательной функции смертной казни: невозможно при помощи убийств заставить людей ненавидеть убийства. Но сколько ни забирайся в глубь веков, ничего неопровержимого все равно не найдешь.

Так не пора ли, наконец, подвести итог в духе Лобачевского: то, что веками не удается доказать, и не может быть доказано. Я уже не раз предлагал этот простой выход, но не был услышан. Хоть и постарался довести свою аргументацию до простоты и ясности устава караульной службы. В таком, скажем, духе.

Аргументы «про» и «контра» можно разде­лить на три группы: рациональные, эмоциональные и метафизические. Рациональные пытаются доказывать, что казни каким-то образом влияют на уровень преступности, и прежде всего — убийств, Аргументы эмоциональные требуют казнить убийцу (по­миловать его) просто потому, что этого «душа требует». Метафизические же аргументы обосновывают ту или иную точку зрения апелляцией к каким-то «вечным», не зависящим от наших человеческих пристрастий законам — законам Природы, Справедливости, Милосердия, Божества… Вот с них, метафизических и начнем.

Христианский Бог запрещает убийство даже самого последнего негодяя — в этом Лев Толстой был убежден так же неколебимо, как Фома Аквинский в том, что казнь преступника вовсе не убийство, а лишь исполнение Божественной воли, которую злодей преступил. Кант полагал, что убийцу следует казнить, если даже точно извест­но, что он больше никого никогда не тронет и, более того, сделается полезным чле­ном общества: справедливость не должна быть предметом торга. Люди казнят с осо­бой непринужденностью, когда ощущают себя всего лишь орудиями неких высших сил.

Но ― сегодня людей, искренне верующих в существование каких-то указаний свыше не слишком много. Да и они при этом прекрасно знают, насколько противоположным образом могут быть истолкованы даже самые что ни на есть недвусмысленные требования не убивать и не мстить: казнь не убийство, но спасение души преступника от хотя бы будущих грехов; врагов нужно прощать, но только своих, а не Божиих; и вообще, нам не дано постичь буквальный смысл Писания: то, что написано Святым духом, может быть и прочитано только Святым духом, ― все это слова христианских авторитетов.

Именно поэтому образованные и честные люди сегодня больше стараются быть рациональными, обосновывать необходимость смертной казни или необходимость ее отмены какими-то неподдающимися альтернативным толкованиям утилитарными аргументами. Именно прагматиками для прагматиков и проведены те сотни статистических исследований, которые так ни к чему и не привели: три четвер­ти исследователей не находят вовсе никакой связи между казнями и убийствами, остальные расходятся во мнениях, положительная это связь или отрицательная. Потому-то пишущий эти строки и пришел к выводу, что вопрос о применении смерт­ной казни вообще не может быть решен рациональными методами: высказываясь за смертную казнь или против нее, мы характеризуем не столько проблему, сколько соб­ственную личность.

Мои аргументы: преступность и даже ее частный сектор убийств характеризуется не одним, а многими параметрами, число которых каждый может неограниченно увеличивать по собственному вкусу. И если один параметр улучшается, а другой ухудшается, то будет делом тоже исключительно личного вкуса счи­тать итоговое изменение улучшением или ухудшением. Простейший пример: общее число убийств уменьшилось, но возросло число убийств, совершенных женщинами, — к добру это или к худу? Уменьшилось количество немотивированных убийств, но возросло число корыстных, уменьшилось количество бытовых, но возросло число заказных — прогресс это или регресс? Стали несколько реже убивать добропорядоч­ных граждан, но вдвое чаще «подонков» (бомжей, ранее судимых и т.п.) — такую эволюцию наверняка многие только приветствовали бы.

Но оставим подобные тонкости в стороне и ограничимся суммарным количеством убийств, — возьмем наипростейшую ситуацию: суды увеличивают число казней и убийства идут на убыль. Это ничего не значит, возразят противники узаконенных убийств: «после этого» не значит «по причине этого». Кроме того, прибавят они, нашу жизнь от преступных посягательств ограждает вовсе не один, а, минимум, два барьера: первый — страх преступников перед наказанием, второй — безотчетный ужас перед лишением жизни любого человека, ужас, который общество в состоя­нии внушить своим членам ровно в той степени, в какой оно само его испытывает. И казни, укрепляя первый барьер, разрушают второй: в обществе, привычном к каз­ням, убийство перестает ощущаться делом немыслимым. Поэтому отдаленные послед­ствия казней могут быть совсем иными, чем ближайшие, - следовательно, чтобы оце­нить влияние казней, нужно рассмотреть статистику хотя бы лет за десять-двадцать.

Но за десять-двадцать лет случится не один десяток событий, способных тоже по­влиять на уровень убийств: возрастет или снизится жизненный уровень, иму­щественная дифференциация, уровень безработицы, миграции, образования, доля молодежи или стариков среди населения, потребление алкоголя, наркотиков, изме­нятся жизненные ценности и стандарты, стрясется не один военный конфликт в са­мой стране или в зоне ее жизненных интересов — и т.д., и т.д., и т.д. Для социальной психологии почти не существует пренебрежимо малых факторов, а потому факторов этих всегда можно набрать больше, чем имеется наблюдений за уровнем убийств. В результате отдельный вклад собственно казней определить будет невозможно, как невоз­можно однозначно решить одно уравнение с десятью неизвестными.

Таким образом, все аргументы, претендующие на рациональность, в основе своей все равно оказываются либо эмоциональными, либо метафизическими — я имею в виду, напоминаю, те случаи, когда необходимость быть жестоким человек ощущает как некий священный долг. Именно метафизические мотивы бывают главными в перио­ды становления новых идеологий: и протестантизм, и большевизм постепенно смяг­чались, переходя от пламенной нетерпимости к равнодушной толерантности. Эмоцио­нальные же основания более всего заметны в огромных колебаниях, которые испы­тывает отношение общества к казни в зависимости от того, что пишут в газетах и показывают по телевизору. Так, уровень убийств в СССР в 1980 году был на четверть выше, чем в 1989-м, но крики ужаса о всплеске преступности и, как следствие, о не­обходимости казнить, казнить и казнить раздались только в эпоху гласности. Даже и в странах с открытой статистикой происходит то же самое: покажут по телевизору серийного убийцу — число сторонников смертной казни подскакивает вдвое, пока­жут жертву судебной ошибки — оно падает ниже прежнего. Профаны не слишком задумываются о неустранимости судебных ошибок, но если им сообщить, что не где-нибудь, а в США ошибочно приговаривается к смерти каждый восьмой...

При этом у меня есть серьезнейшее подозрение, что в основе даже самых глубоких и утонченных метафизических аргументов все равно лежат тоже эмоциональные, ибо даже и мышление философа, а не только мышление торгаша или сутяги является подгонкой под желательный ответ, к которому без всяких оснований тянется его душа, ― при том, разумеется, существенном отличии, что вследствие неизмеримо бόльшей всеобщности его целей и богатстве средств философу не требуется такое примитивное оружие, как прямая ложь: разумному достаточно натяжек и подтасовок. Поэтому я с некоторым обнадеживающим чувством, возникающим при встрече с нечастым единомышленником, прочел в редкостно квалифицированной статье Елены Ознобкиной «Моя утопия» («Новый мир», № 9, 2005), что именно простая человеческая впечатлительность лежит в основе нравственного чувства, противящегося смертной казни. Уточнение я здесь вижу только одно: ровно та же впечатлительность лежит и в основе нравственного чувства, противящегося отмене смертной казни, ― разница только в том, что в последнем случае внимание со страданий преступников переносится на страдания их жертв (жертвами в своем воображении каждый ощущает и себя самого, и своих близких, а то и дорогие ему законы, как божеские, так и человеческие).

Мне также чрезвычайно симпатичен вывод Е.Ознобкиной: решение «за» или «против» смертной казни должно быть максимально личным, персональным и ответственным. Я тоже давно настаиваю на том, что в подобных трагических вопросах нужно не прятаться за какие-то высшие инстанции, но с предельной ясностью сознавать, что это ты, именно ты ― слабый, вечно ошибающийся, вечно кидающийся из крайности в крайность ― принял решение сначала подвергнуть пытке смертным ужасом, а затем и вовсе убить человека, о котором ты знал только то, что сочли нужным сообщить тебе какие-то другие неизвестные тебе люди. Не нужно также претендовать на праведность, пылая «праведным» гневом, ― лучше с максимальной честностью вглядеться в свои истинные мотивы. Хотя именно эта сфера ― сфера мотивов, заставляющих человека занимать твердую позицию в рационально неразрешимом вопросе, ― эта сфера остается практически неизученной, несмотря на бездну работ, пытающихся доказать недоказуемое.

В самом деле, какие мотивы заставляют людей безапелляционно настаивать на том, что доказать невозможно? Чаще всего не личные материальные интересы, а стремление сохранить комфортабельную картину мира. То есть систему иллюзий, позволяющую считать мир простым, а справедливость достижимой, тогда как на самом деле мир трагичен ― он не позволяет ни предвидеть отдаленные последствия наших действий, ни достичь безупречности, поскольку следуя любой нравственной максиме, мы непременно преступаем десяток других, а потому нам никогда не удастся переложить личную ответственность ни на какую высшую инстанцию: выбор этой инстанции, интерпретация ее указаний все равно остаются нашим личным выбором. И если обозначить иллюзорную картину мира, в которой живет человек, туманным словом «мироощущение», то мироощущение убежденного сторонника смертной казни окажется до оторопи сходным с мироощущением его врага.

Центральный пункт этого мироощущения может быть, пожалуй, охарактеризован словом «простота»: и типичные убийцы, и типичные их истребители не знают сомнений, они убеждены, что на любой вопрос существует единственно правильный ответ, что последствия их действий им точно известны и что ― едва ли, может быть, не главное ― они никогда ни в чем не виноваты, они всегда только защищаются. Похоже, оба эти типа, произрастающие из общего «мироощущенческого» корня, вдобавок постоянно стимулируют друг друга, подкрепляя друг в друге и без того неколебимую убежденность, что с подобным народом иначе нельзя. Однако этой далеко не святой простоте присуща, повторяю, блаженная уверенность в том, что уж кто-кто, а они ни в коей мере не ответственны за дела творящиеся в социуме.

А между тем, даже убийство тоже является всего лишь крайней вариацией нормы: меняется норма ― меняется и крайность. В обществе, в котором «средние» граждане готовы с легкостью оскорбить рассердившего их человека, «крайние» будут готовы ударить; в обществе, в котором «средние» готовы ударить, «крайние» будут готовы убить. Того, что искренне осуждается всеми, почти никто и не делает: преступник в чудовищно преувеличенном виде демонстрирует нам, каковы мы на деле, без маски.

Интереснейшие размышления о магических истоках смертной казни в опубликованной рядом статье «Разная смертная казнь» Татьяна Касаткина завершает приблизительно таким итогом: целое, ощущающее себя единым организмом, но все-таки решившееся расстаться со своим членом, должно это делать во всяком случае с болью, с ощущением собственного ущерба ― и непременно публично. Эта мысль, на первый взгляд, вполне согласуется с идеей максимальной рационализации, максимальной конкретизации смертной казни: мы должны не просто понимать ― мы должны сами видеть, что совершаем, не прятаться за пышными словами и ритуалами. Но увы ― во всей истории публичной смертной казни я не нашел у зрителей ни проблеска чего-либо похожего на боль или ощущение собственного ущерба: судя по всему, казнь была для них не столько устранением преступника, «отсечением зараженного члена», сколько театрализованным представлением, ― недаром слово «казнь» происходит от того же корня, что и слово «показывать».

Когда-то я даже написал на эту тему специальную статью, лет пятнадцать назад канувшую в Лету вместе с малотиражным сборником «Бездна», ― статья анализировала, если так можно выразиться, эстетическую функцию смертной казни и нисколько не устарела хотя бы потому, что почти никем не была прочитана. Смысл статьи заключался примерно в следующем.


Приглядываясь к смертной казни с древнейших времен, начинаешь видеть в этой мрачной и безобраз­ной процедуре массу совершенно излишних для любой утилитарной цели завитушек, которые сближают ее не с чем иным, как с прикладным искусством, предназначенным преж­де всего для демонстрации: оно при­звано производить впечатление на какого-то ценителя (хотя бы вооб­ражаемого), что-то говорить о нашем богатстве, уме, хорошем или хотя бы экстравагантном вкусе — и так далее.

В старые добрые времена в смерт­ной казни было столько демонстра­тивного, зрелищного, в ней было столько условностей, аллегорий, символов, столько игры, цирка, спорта! И — да, юмора, хотя и пер­вобытного: запекать человека в по­лом медном быке, чтобы его вопли имитировали рев животного, поджа­ривать на вертеле, как зайца, жа­рить в муке, как карася. В Индии преступника раздавливали при по­мощи дрессированного слона, хотя было бы гораздо проще раздавить его чем угодно — но это был бы уже не цирк. Распилить человека вдоль, подвесивши вниз головой, в сравне­нии с этим — грубая средневековая забава. Разорвать его четверкой ло­шадей, предварительно подрезав су­хожилия, потому что иначе лошади не справляются,— здесь стремле­ние к зрелищности еще более замет­но, ибо можно было бы воспользо­ваться и лебедками — тогда не по­надобились бы и мошеннические надрезы. Ну, а пожирание преступ­ников дикими зверями в Древнем Риме действительно происходило в цирке и было любимым зрелищем римского народа. В Индокитае па­лач приближался к привязанной жертве, танцуя (жертве замазывали уши грязью, а в рот вставляли заж­женную папиросу).

В средневековой Франции ста­ционарная виселица служила зна­ком могущества сеньора: у герцога она была о шести столбах, у ба­рона — о четырех, у шателена — о трех, а у прочей мелюзги — всего лишь о двух. В Древнем Риме рабы имели отдельного палача. Во мно­гих странах вора вешали выше или ниже в зависимости от размеров кражи. Повешение считалось бесче­стной казнью, а отсечение голо­вы — привилегированной, хотя в Китае, например, все обстояло нао­борот: там считалось зазорным утратить какой-то член, и, может быть, именно поэтому там возникла такая скрупулезная казнь, как рас­сечение на тысячу кусков — на мра­морном столе, при помощи ножей разнообразной формы, каждый из которых предназначен для одной операции: для вырывания глаз, для удаления половых органов, «для рук», «для ног» — как банные тази­ки или полотенца. Столь тщатель­ные регламентации не встречаются в утилитарных делах, где все ста­раются упростить и удешевить. В Европе, правда, потрошили про­ще, но зато внутренности сжигали у жертвы на глазах.

В свое время была распростра­нена казнь-аллегория, казнь-нраво­учение. В Риме периода империи поджигателя подвергали сожжению («подобное подобным»), фальшиво­монетчикам на Руси «заливали теми их воровскими деньгами горло», су­ществовал обычай казнить строи­теля, если в рухнувшем доме по­гибал его хозяин, но если поги­бал сын хозяина — казнили сына строителя. Любовников за прелюбо­деяние обоих вместе закапывали живьем, а в древней Индии — укла­дывали на раскаленное ложе либо заставляли имитировать совокупле­ние с раскаленным манекеном. В Германии за изнасилование вби­вали в сердце дубовый кол (тоже «подобное подобным»?), причем первые три удара наносила жертва сладострастника.

Древние германцы перебежчиков вешали на деревьях, а трусов топили в грязи. В целях большей вырази­тельности часто казнили вместе с животными: вешали рядом с двумя волками или собаками, отцеубийц топили в мешке в обществе петуха, обезьяны и змеи. Тела Стеньки Ра­зина и Никиты Пустосвята были отданы псам на снедь, театраль­ность особенно заметна в расправах над умершими: так, полусгнившие останки Милославского по распо­ряжению великого Петра на сви­ньях везут к месту казни его сообщ­ников и там обливают труп их кро­вью. Но, может быть, еще более театральна расправа над куклою Мазепы («Мазепы лик терзает кат»).

Казнь-нравоучение наводит неко­торых теоретиков на мысль, что в выборе казни люди руководст­вуются некой идеей «соразмерно­сти» казни и преступления. Но ска­жите, что общего — «соразмерно­го» — между привязанностью к папству и вырыванием внутренно­стей, между убийством мужа и зака­пыванием по плечи, между кражей земледельческих орудий или пчел и вытягиванием кишок (извлечен­ную из распоротого живота кишку прибивают к дереву и гоняют вора вокруг него, покуда он в силах дер­жаться на ногах). Почему тот же Петр Великий, который так охотно рубил головы, сажал на кол и колесовал (кстати, по какой причине ко­сти при колесовании нужно дробить именно колесом?), Гришку Талицкого и его сообщника Савина за распространение возмутительных тетрадей о царской особе подверг копчению заживо: их окуривали ед­ким дымом в течение восьми часов, так что у них вылезли все волосы на голове и на бороде, а тела ис­таяли, как воск. Почему, в конце концов, женщин предпочитали каз­нить «без крови» — сжигать или то­пить? На каком основании выби­рали, кого варить в воде, кого в вине, а кого в масле? Зачем нужно не просто медленно погрузить чело­века в воду, а предоставить это сде­лать приливу? Погрузить до пояса в бочку с негашеной известью, под­весить подбородком на перекладину так, чтобы казнимый едва доставал кончиками пальцев до груды камней и несколько часов изо всех сил тя­нулся на цыпочках, прежде чем уме­реть от удушья (если агония затя­гивалась, можно было время от вре­мени убирать по камешку),— все это напоминает, скорее, не бухгал­терские расчеты, а вольную фанта­зию художника или игру счастли­вых любовников, не знающих, в ка­кой еще позиции им воплотить свою солнечную страсть.

Когда душевнобольной Дамиен оцарапал Людовика XV перочин­ным ножом, казнь сочиняли всей Францией, но получилась всего лишь тяжеловесная компиляция: вырывать раскаленными клещами куски мяса, а в образовавшиеся раны вливать расплавленное олово, кипящее масло, смолу и другие тому подобные банальности, закон­чившиеся заурядным разрыванием на части четверкой лошадей. Зато королю было выказано подобающее уважение. Здесь мы имеем еще одну разновидность казни — казнь-жест.

Более демократичный смысл имеет казнь как жест коллектив­ного отторжения: преступника во­локут на место казни, привязавши к конскому хвосту, везут задом на­перед на осле, в телеге для нечи­стот, наряженного в дурацкую шап­ку с рогами, с перьями, с хвостом, с погремушками, подвергая коллек­тивному унижению со стороны на­родных масс, швыряющих в злодея нечистоты: чистый театр — знаки всенародного презрения. Нечто по­добное происходило и у нас в 30-е годы — в символической форме всенародного одобрения. В Китае и до самого последнего времени осуж­денных водили по улицам со скло­ненной головой, с плакатом на гру­ди, выставляли на многолюдных ми­тингах, чтобы они почувствовали, до чего они противны народу. В Иране на законных основаниях, кажется, и поныне сохраняется такая казнь, как забрасывание камнями (камни соответствующего размера привозят на самосвале, ибо они «не должны быть такими, чтобы лицо умерло от одного или двух ударов, но они не должны быть и такими маленькими, чтобы их нельзя было назвать камнями»). Смертная казнь при этом могла быть назначена за супружескую измену, за проститу­цию, за неоднократное употребле­ние спиртных напитков, а также «за недостойную жизнь на земле».

Смертная казнь как жест оттор­жения, наверно, и в самом деле содействует сплоченности народа, давая яркое и зримое воплощение абстрактной формуле «в едином по­рыве». Может быть, именно эту ее функцию — функцию объединяюще-отторгающего символа — смут­но чувствуют защитники смертной казни. Однако, чаще всего не дога­дываясь или не смея настаивать на эстетической, демонстративной функции смертной казни, они тщет­но пытаются отыскать в ней функ­ции утилитарные: уничтожение пре­ступников, как опасных хищников (хотя их просто можно держать в клетках), а особенно — устраше­ние «потенциальных преступников».

Однако в те времена, когда на ви­селицах месяцами болтались полу­истлевшие тела,— именно тогда публичные казни приобрели харак­тер увлекательного зрелища. Ка­занова, присутствовавший при каз­ни Дамиена, расположившись у ок­на в дамском обществе, заметил, как его знакомец приподнял сзади юбку одной из зрительниц и про­должал шуршать ею во все время многочасовой процедуры. В Прус­сии толпа немедленно бросалась на место казни играть в снежки. Дик­кенсу, присутствовавшему при по­вешении супружеской четы Маннинг, веселье толпы показалось ужаснее не только казни, но и са­мого преступления — и больше всех веселились будущие висельники. Ну, а тот факт, что во время казни карманных воров совершалось боль­ше всего карманных краж, — это пример уже хрестоматийный.

В ту пору, когда в России казнили за все подряд, у иностранных на­блюдателей складывалось впечат­ление, что русские смерть не ставят ни во что: преспокойно надевают саван, петлю на шею и сами бро­саются с подмостков; колесованный парень, лежа на колесе, с трудом высвободил раздробленную руку и вытер ею нос. Заметив кровь на ко­лесе, он вытер и ее, а потом спо­койно вложил руку обратно. Полу­закопанные со связанными руками женщины кивком благодарили тех, кто бросал им деньги на гроб и све­чи, и даже просили поправить ко­сынку (агония иногда затягивалась на целый месяц). В эпоху «столы­пинских галстуков» Толстой и Ко­роленко ужасались распространив­шейся среди детей игре в повеше­ние. А уж как мы в детстве любили играть в расстрел!..

На утрату торжественности смерт­ной казни не раз сетовали кон­сервативные мыслители, свято ве­рующие в ее необходимость. Чтобы вернуть престиж профессии палача, они предлагали выбирать палачей из людей «добрых, умелых, вежли­вых и отважных» (с горячим серд­цем, холодной головой и чистыми руками). Добрейший поэт Василий Андреевич Жуковский по поводу массового свинства, творившегося во время казни тех же Маннингов, проник­новенно писал: «Не уничтожайте казни, но дайте ей образ величест­венный, глубоко трогающий и ужа­сающий душу», дабы она была «ак­том любви христианской» — восхождение на эшафот должно начи­наться с храма, сопровождаться «умоляющим пением», а толпа за оградой должна слушать его и кре­ститься. Это предложение высмеял Чернышевский (едва ли не в единст­венном этом случае одобренный На­боковым), однако при всей его сме­хотворности Жуковский все-таки угадал главнейшую разновидность смертной казни — казнь-таинство.

В древности смертная казнь, в от­личие от убийства из мести, часто бывала жертвоприношением. У древ­них германцев, по свидетельству Тацита, карать смертью (и даже подвергать бичеванию) дозволя­лось только жрецам, да и они де­лали это «как бы не в наказание и не по распоряжению вождя, а якобы по повелению Бога». В Скан­динавии готовящийся к смерти пре­ступник становился лицом, прибли­женным к Богу: казнь превращалась в народное празднество, являлись вожди, виновника торжества окру­жали почестями, украшали, одари­вали подарками. Кровью казнен­ного кропили священные предметы, а в Мексике жрец отжимал вырван­ное бьющееся сердце прямиком на губы идола.

Роль палача сближалась с ролью жреца — именно это окружало па­лачей почтением, и обаяние это не вернуть никаким чистым сердцем и холодными руками. Именно от­блеск священнодействия позволял массовые сожжения еретиков пре­вращать в атрибуты государствен­ных торжеств — по случаю вступ­ления на престол или в брак, по слу­чаю рождения наследника и т.п. Жгли несколько дней подряд (без пролития крови — опять символ!) сотнями и тысячами, для пущей яркости обряжая средства иллюми­нации в пропитанные серой рубахи и набивая горючие вещества «в сек­ретные части тела». Ролью палача не брезговали и монархи: Дарий собственноручно отрезал нос, губы и уши мидийскому царю, Иван Грозный тоже любил потешиться, Петр I самолично отрубил головы пятерым стрельцам (а Алексашка Меньшиков похвалялся, что управился аж с двадцатью — казнь-спорт).

Именно благодаря мистическому, царственному отсвету, а не пала­ческим добродетелям в некоторых местностях Германии палачи обре­тали дворянский титул, а во Фран­ции занимали почетное место в тор­жественных процессиях. Падать же их престиж, повторяю, начал тогда, когда казни стали придавать лишь сугубо земное, утилитарное значе­ние. Палачи по-прежнему окружа­лись суевериями, но уже нелест­ными. С ними боялись жить рядом, боялись даже принимать у них деньги, выискивая на них кровавые пятна. В России стало трудно нахо­дить помощников палачей, которых прежде просто выдергивали из тол­пы, а в 1768 году был издан указ, вообще запрещающий привлекать в палачи на общественных нача­лах — из-за «неустройств и обид».

Когда в казни начали видеть лишь простую санитарную функ­цию, престиж палача и начал сбли­жаться с престижем ассенизатора и «тараканомора». Окружить убий­ство беззащитного человека поэ­зией и вообще, по-видимому, воз­можно лишь во имя каких-то надчеловеческих святынь: Справедли­вости, Целесообразности, Бога, в конце концов.

Казнь-месть, казнь-нравоучение, казнь-спорт, казнь-цирк, казнь-жест вполне возможны и сегодня — только не казнь-таинство. Однако, утратив театральное, символическое значение, смертная казнь перестает выполнять едва ли не единственную функцию, которую она хоть когда-то имела. Значение символа и без того всегда приходит в столкнове­ние с его материальной природой (кощунствуя, прежде всего указы­вают именно на нее: икона — доска, знамя — тряпка), а такая процеду­ра, как убийство, тем более не мо­жет не быть отвратительной, если вглядываться не в символическое значение, а в материальные детали: даже в охваченном гильотинирую­щим энтузиазмом Париже, когда падение голов в корзину приветст­вовалось взрывом аплодисментов, прокурор просил принять меры про­тив собак, собирающихся лакать кровь казненных.

Сторонники смертной казни уже много лет идут по этому пути, тщет­но стараясь изгнать из убийства низкие, «земные» подробности. В Великобритании в 1949 году спе­циальная Королевская комиссия, составленная для исследования раз­личных способов казни с точки зре­ния их «гуманности, надежности и пристойности», нашла, что нет ни­чего гуманнее и пристойнее, чем по­вешение, соединенное с падением (высота падения — дело индиви­дуальное), но их противникам до­вольно указать на разрыв или передавливание спинного мозга, на непроизвольную дефекацию, от ко­торой казненный теряет до полу­тора килограммов веса.

В Калифорнии повешение было заменено газовой камерой после того, как у повешенного оторвалась голова, беспардонно нарушив все требования благопристойности.

В 1888 году в Нью-Йорке особая комиссия после двухлетних заседа­ний также выбрала «наиболее чело­вечный и удобный способ казни», остановившись в конце концов на электрическом стуле (влажные мед­ные электроды закрепляются на го­лове и ноге, предварительно обри­тых, смерть наступает от паралича сердца и дыхания). Но подробности и здесь оказываются неблагопри­стойными: обугленные внутренно­сти, запах горелого мяса, страш­ные корчи, во время которых у жертвы вырываются звуки, похо­жие на конское ржание, происходит непроизвольное мочеиспускание, дефекация, слюнотечение, кровавая рвота. Иногда казнь затягивается до четверти часа, а жертва все еще продолжает дышать.

Внутривенное вливание яда, для благожелательного взгляда, — про­сто медицинская процедура обезбо­ливания. Однако при зарубцован­ных венах может потребоваться и хирургическое вмешательство. Кро­ме того, при сопротивлении осуж­денного яд может попасть в арте­рию или мышечную ткань и причинить страдания. Иногда человек остается в сознании минут десять и жалуется на боль. На что уж не­винно отравление газом (цианид) — смертника привязывают к креслу в герметичной камере, похожей на батискаф, к груди прикрепляют сте­тоскоп, посредством которого врач через наушники следит за сердечной деятельностью, — но уже сама эта продуманность выглядит циничной. К тому же и бессознательное сос­тояние наступает не сразу из-за то­го, что казнимый негодяй задер­живает дыхание. Затем на лбу вздуваются вены, тело содрогается от страшного кашля, сопровождае­мого обильным слюнотечением. Притом и после потери сознания тело может дергаться и биться затылком еще несколько минут…

Рациональные аргументы против смертной казни были, в основном, известны и сто лет назад. Социо­логи, сопоставляя статистику каз­ней и статистику убийств, обнару­жили лишь одну закономерность: каждый новый режим начинал уси­ленно казнить, постепенно смяг­чаясь, но ни жестокость, ни снисхо­дительность не производили на убийц никакого впечатления. В жут­ких подробностях тоже не было не­достатка (проф. Минаков даже вы­сказывал мнение, что многих пове­шенных хоронят заживо; был дей­ствительный случай, когда при вскрытии повешенного в анатомиче­ском театре оказалось, что у него бьется сердце, причем оно продол­жало биться еще несколько ча­сов). В распоряжении сторонников смертной казни оставались (если не считать лжи) только пафос и ри­туалы — четко предписанные мани­пуляции, сама бессмысленность ко­торых заставляет искать в физио­логически-канцелярской процедуре нечто таинственное; утратив маги­ческое значение, ритуалы приобре­ли значение маскировочное.

Я не говорю о каком-нибудь Эк­вадоре, где убийц обряжали в белое с красным, изменников в черное, а отцеубийц — так даже в белую тунику, обрызганную кровью и при­том разорванную, а голову покрывали черным покрывалом, — нет, да­же в просвещенной Франции отце­убийца еще недавно шел на гильо­тину босиком, покрытый черной вуалью. Да и вплоть до самой от­мены смертной казни в 1981 году у осужденных перед гильотиниро­ванием вырезали ворот рубашки. (Не лучше ли тогда уж вовсе снять рубаху?)

В России казням террористов то­же старались придать характер таинства (барабанная дробь, высо­ченные колесницы, саваны, надетые на живых), но канцелярия берет свое, все утилитарные процедуры неизбежно рационализируются: ве­шают по очереди на пожарной лест­нице, прислоненной к стене, перед казнью с осужденного берут подпи­ску, что с приговором он ознаком­лен. В современных Соединенных Штатах — при том, что осужден­ных перед казнью потчуют успокои­тельным снадобьем, — ровно за че­тыре недели, однако же, снимают мерку для последнего костюма, ров­но в четыре тридцать — «последний прием пищи», между пятью и ше­стью бритье головы и ноги, а ровно в семь включается рубильник. Но канцелярские подробности (чего стоит одно только изготовленное заранее свидетельство о смерти: «причина смерти — казнь электри­ческим током») способны демисти­фицировать самый утонченный рег­ламент.

В нашей стране до последнего времени расстреливали без особых затей, и это обнадеживает: значит уже никто не пытается омерзительное превратить в торжественное. Хотя, с другой стороны, простоту легко принять за величие. Может быть, был не так уж неправ Достоевский: нравственно только то, что совпадает с нашим чувством красоты. И, может быть, в вопросе о смертной казни эстетические кри­терии не менее важны, чем утили­тарные. Простенький тест: если бы кто-то неопровержимо доказал, что выматывание кишок снизит пре­ступность на 15%, согласилось бы принять эту казнь ваше эстети­ческое чувство? Мое — нет. Я со­глашусь скорее подвергнуться до­полнительному риску, чем жить в мире, где такое происходит.


Надеюсь, из сказанного ясно, что пишущий эти строки вполне согласен с тем итогом, который подводит статьям Е.Ознобкиной и Т.Касаткиной Андрей Василевский: «Все уже сказано ― и за, и против, ― новых слов не предвидится. Остается только ошибка ценностей и интересов». Да, это действительно так. Однако при этом все же остается возможность уточнять, в чем заключаются наши истинные интересы и ценности, не принимаем ли мы эмоциональный порыв за обдуманное решение, не выдаем ли вполне понятные страх и жажду мести за какие-то высокие сверхличные ценности?

При этом, предельно обнажая, конкретизируя и цели, и средства, и побочные продукты казни, необходимо также предельно конкретизировать, индивидуализировать ее мишень. То есть почаще задавать себе вопрос: кого же конкретно мы казним? Ведь ненавидим мы обобщенный социологический шаблон «преступника вообще», а то и просто собственный фантом, но казним-то совершенно реального человека!

Чтобы увидеть реальность, стоящую за шаблонами и фантомами, необходимо, я думаю, систематически публиковать индивидуальные ― точные, а не романтизированные в ту или другую сторону ― психологические портреты убийц. Когда мы увидим, кто конкретно ожидает нашего приговора, прочувствуем, что именно привело его к ужасному поступку, мы, возможно, уже не захотим лишить его жизни.

А может быть, захотим еще сильнее.

Но уже ведая, что творим.
===========


Понравилось? Поделитесь хорошей ссылкой в социальных сетях:



Новости
25 мая 2016
Тодосийчук, А. В. Науке нужны кадры и спрос на инновации

О финансировании науки

подробнее

06 мая 2016
Арест, Михаил. Проблемы математического образования 21 века

Вызовы нового времени и математика в школе

подробнее

26 апреля 2016
Ян Амос Коменский. Матетика, т. е. наука учения. Окончание

Окончание трактата Яна Амоса Коменского «Матетика»

подробнее

17 февраля 2016
Ян Амос Коменский. Матетика, т. е. наука учения

Деятельность учения сопровождает деятельность преподавания, и работе учителя соответствует работа учеников. Теоретически и практически это впервые показал Ян Амос Коменский, развивавший МАТЕТИКУ, науку учения, наряду с ДИДАКТИКОЙ, наукой преподавания.  
 
Трактат Коменского «Матетика, то есть наука учения» недавно был переведён на русский язык под редакцией академика РАН и РАО Алексея Львовича Семёнова.

подробнее

17 января 2016
И. М. Фейгенберг. Пути-дороги

Автобиографическая статья выдающегося психолога и педагога Иосифа Моисеевича Фейгенберга (1922-2016)

подробнее

Все новости

Подписка на новости сайта:



Читать в Яндекс.Ленте

Читать в Google Reader


Найдите нас в соцсетях
Facebook
ВКонтакте
Twitter