Бим-Бад Борис Михайлович

Официальный сайт

Если свойства человека надлежащим образом развиты воспитанием, он действительно становится кротчайшим существом. Но если человек воспитан недостаточно или нехорошо, то это самое дикое существо, какое только рождает земля.

Платон

Апостолов А. Г. "Ошибка" замполита Антонова

Автор: Анатолий Апостолов


Анатолий Апостолов

«ОШИБКА» ЗАМПОЛИТА АНТОНОВА

Глава из романа "Княж-погост"

-------------

Инспектору оперативной части ИТК-15

ст. лейтенанту Петрухину А.Н.

Донесение

Гражданин начальник! За время вашего длительного отсутствия в зоне произошло несколько событий, которые, надеюсь, будут вам интересны.

1. Умерли от нежелания жить и от дистрофии двое «гонимых» осужденных. Один был найден за баней с грибами-навозниками во рту, другой – во время вечерней поверки на чердаке барака отряда №6. Данный факт вызвал активную заинтересованность у хронического жалобщика осужденного Спилвы Видевудса, который заявил, что обязательно использует этот факт в письме в адрес международных организаций по правам человека.
2. Прибыл на должность замполита колонии выпускник Высших курсов МВД СССР лейтенант Антонов Ф.Н. При приеме дел, он с дежурным помощником начальника колонии сделал обход жилой зоны и пришел в ужас от состояния быта и досуга осужденных и низкого уровня воспитательной и режимной работы руководства колонии. Из подслушанного на вахте разговора капитана Азарова В.П. с надзорсоставо , мне удалось выяснить, что лейтенант Антонов Ф.П. пользуется особым расположением начальника Косланспецлеса МВД СССР полковника Мешкова, который наделил его большими полномочиями и выделил ему солидные денежные средства для проведения нормальной политико-воспитательной работы среди осужденных. Капитан Азаров сделал предположение о том, что замполит Антонов послан сюда Москвой для «наведения порядка в зоне» и проведения «реформ» в сфере воспитательной работы среди осужденных.
3. С 6 по 8 ноября состоится свидание осужденного Рафикова с родственниками и будет осуществлен заброс наркотиков в жилую зону. Часть их будет проноситься через комнаты свиданий, другая часть будет забрасываться в жилой сектор в районе школы со стороны поселка.



29 октября 1976 г. Дятел.


Тысяча человек в черных бушлатах выстроилась по отрядам ровными шеренгами на деревянном плацу.

И когда стих гомон, прекратился надрывный кашель сотен простуженных глоток, когда воцарилась полная тишина, из штаба колонии торжественно прошествовала администрация во главе с начальником ИТК-15 майором А.Ф. Музыченко .

Среди них, до отвращения знакомых начальственных физиономий, сразу же бросился в глаза удивительно красивый, стройный, подтянутый в парадной форме офицер МВД. Молодое, свежее, светлое лицо, ладно сшитая по фигуре парадная шинель, ослепительно белая портупея и невиданные доселе белоснежные перчатки.

За начальственной процессией из дверей штабного барака вывалилась с новенькими музыкальными инструментами, с бумажными мешками, магазинными упаковками и стопками новых книг группа осужденных, «элита» лагеря: нарядчик зоны, его трое помощников, культорг, заведующие клубом и библиотекой, завхоз школы.

Когда странная, непривычная для этих мест торжественная процессия дошла до середины черного строя, раздался рык нарядчика: «Зона! Смирно! Сейчас будет говорить начальник колонии майор Музыченко»!

-Здравствуйте, граждане осужденные! Поздравляю вас с наступающим праздником Великой Октябрьской социалистической революции!

Майор Музыченко выдержал паузу и, не дождавшись ответа, продолжил:

-Мое отношение к вам вы уже знаете. Я считаю, что почти всех вас перевоспитать уже невозможно и исправить вас может только могила! Почти девяносто процентов контингента имеет срок от 10 до 15 лет, а многие из вас просидели в зоне двадцать и более лет. О каком воспитании отпетых убийц, воров и жуликов может идти речь, когда вся ваша никчемная жизнь прошла в тюрьме? Это мое личное мнение. Но советская власть бесконечно гуманна к вам, барбосам, и делает большие усилия, чтобы хоть немногие из вас вышли на свободу с чистой совестью, вернулись к нормальной жизни. А поэтому Москва, Высшие курсы при Академии МВД СССР направили выпускника лейтенанта Антонова Федора Николаевича сюда, к нам, в качестве моего заместителя по политико-воспитательной работе.

Офицер в парадной форме отделился от группы начальников и молча, как на параде, легким, четким шагом прошел вдоль строя, дошел до правого фланга, изящно крутанулся на месте и вернулся на прежнее место. Когда он проходил вдоль строя, всматриваясь в похожие друг на друга лица, набежал ветерок, и на впереди стоящих осужденных пахнуло ароматом дорого мужского одеколона, чистого белья и давно забытого запаха свободы. «Красавчик! Красавчик»! – прошелестело по черным рядам.

-Молчать! Разговорчики, мать вашу так! – истерично взвизгнул майор Музыченко.

А замполит Антонов улыбнулся, отдал честь, звонко щелкнув каблуками, и ласково, слабым голосом пропел:

-Здравствуй, граждане осужденные!

Но его тихий голос долетел до ушей всех. И зона нестройно, вразнобой ответила:

-Здравствуйте, гражданин лейтенант!

Белая перчатка лейтенанта Антонова, словно чайка, взметнулась над черными валами человеческих голов, и вдруг, вместо привычного и формального в таких случаях обращения, зазвучали… стихи:

"…Все они убийцы или воры,
Как судил им рок.
Полюбил я грустные их взоры
С впадинами щёк…"

Услышав такое, зона смолкла, затаила дыхание, зона ошалела: на долгом веку ее старожилов такое было впервые. Кто и когда, скажите на милость, за всё время существования ГУЛАГа читал так проникновенно перед строем «недочеловеков, отбросов, мрази и отщепенцев общества» прекрасные стихи?

Да, было такое, но было это только в помещении клубов лагерной самодеятельности, когда зэки, известные всей стране певцы, артисты, танцоры и декламаторы, забавляли высокое начальство и его жён неподдельнымм искусством. Это было давно, до войны, во время войны и в послевоенные годы.

Но вот так, как сейчас, на морозном воздухе, перед торжественным построением накануне 7 ноября, у длинных, скособоченных, с прогнившими крышами бараков, среди захарканных, заплеванных и желтых от мочи сугробов, под низким, как могильная плита, небом, среди бесконечных болот и загубленной тайги… О, нет! Такое было впервые и вне всякого здравого понимания.

Но замполит Антонов вошел в роль. Выдержав паузу и сполна насладившись растерянностью тысячи душ, он выкрикнул в толпу вопрос:

-Кто автор этих стихов?

Преступный контингент минуту хранил напряженное молчание, и вскоре из рядов хозобслуги лагеря стали раздаваться отдельные выкрики:

-Есенин! Есенин! Серега Есенин!

Скоро отдельные выкрики превратились в сплошной гул, и вся зона стала дружно скандировать, наслаждаясь радостным спектаклем:

-Есенин! Есенин! Есенин!

От слаженных в общем порыве выкриков тысячи глоток встрепенулись на вышках застывшие от холода часовые. Отовсюду – с крыш жилых бараков, бани, столовой и школы - взметнулись ввысь стаи ворон. Черное облако пернатых возмущенно заорало и метнулось одной дьявольской тучей прочь за запретную полосу к железной дороге, где утонули в снегах проклятые Богом и судьбой несчастные поселки Вежайка, Уктым, Княж-Погост…

-Молодцы! – похвалил лейтенант Антонов оживленных зэков и, когда они успокоились, задал ещё один вопрос:

-По радиотрансляции колонии вы часто слышите песни Аллы Пугачевой «Арлекино», «Жил да был король Луи», а также и песню «Я долго буду гнать велосипед». Кто назовет мне автора последней песни, тому я, как замначальника колонии по воспитательной работе, дам разрешение отовариться дополнительно на шесть рублей в магазине колонии. Итак, кто автор строк «Я буду долго гнать велосипед»?

Наступило гробовое молчание. Начальство колонии – сам майор Музыченко и его заместители по оперативно-режимной работе, инспертор оперчасти, дежурный помощник начальника колонии, надзорсостав и начальники отрядов - стали раздраженно переглядываться между собой, выражая тем самым скрытое недовольство спектаклем, разыгранным этим москвичом-выскочкой, эти лейтенантом-умняком. Было ясно, что никто из них не мог ответить на этот вопрос. Но и зэки тоже молчали. Кто-то из них, из задних рядов, дурашливо выкрикнул:

-Пушкин!

-Кончай базар! – заорал нарядчик колонии. По рядам пронеслись ехидные смешки, и всё представление могло бы закончиться официальной поздравительной речью начальника колонии в честь великого праздника страны Советов, если из строя не раздался тихий голос:

-Автор этих стихов, гражданин начальник, вологодский поэт Николай Рубцов.

-Кто это сказал? – встрепенулся лейтенант Антонов. – Выйди из строя и назови себя!

К белой бровке плаца вышел щуплый, низкорослый мужчина лет сорока, одетый в длинный до колен бушлат, обутый в новые кирзовые сапоги сорок пятого размера, и представился:

-Осужденный Гербер Павел Михайлович, срок восемь лет, взятка…

-Кем вы были на свободе? – полюбопытствовал замполит Антонов.

-Заведующим кафедрой русского языка и литературы, профессором Московского государственного педагогического института имени Ленина…

-Осужденный Гербер! - торжественно и громко, чтобы все слышали, объявил замполит Антонов, - с сегодняшнего н дня назначаю вас заведующим библиотекой колонии!

Произнеся эти слова, лейтенант Антонов как заместитель начальника колонии по воспитательной работе совершил свою первую ошибку: нельзя, ни в коем случае нельзя назначать кого-либо на должность, не согласуя своё решение со всеми руководителями колонии. Да еще объявлять его перед всем строем! Потом он вспомнит о ней, но будет поздно…

Пораженная последними словами замполита, зона ахнула. Волна лютой черной зависти прошелестела меж длинными шеренгами и докатилась до самого последнего отряда опущенных, униженных и гонимых. Раздались презрительные свисты и выкрики. Разрушительной силы отрицательная энергия обрушилась на осужденного Гербера. Он схватился за сердце, покачнулся и чуть было не грохнулся на деревянную мостовую, если бы не крепкая, ловкая рука замполита…

-Ух, ты! Вот это пруха!

-Теплое местечко мужик отхватил!

-Клёвое место, дикая везуха!

-Мужик-то новенький, с прошлого этапа…

-С виду еврей.

- А он и есть еврей!

-А евреям, брат, и на полюсе тепло.

-Я их под Воркутой и в Инте только на больничке и видал, а в шахтах вкалывают одни славяне…

Поднялся невообразимый гвалт. Можно было подумать, что сейчас произошла какая то страшная несправедливость, что кого-то чем-то серьезно ущемили в правах, грубо нарушили давно установившийся порядок вещей.

-Р-р-разговор-р-рчики! Молчать! Я кому сказал молчать! Скоты безмозглые! Овцебыки поганые! – истерично заорал начальник колонии. – Что ж вас так жаба давит?! Вы что думаете, нашей библиотекой должен заведовать дубак и невежа? Во вам, засосите хутый-гнутый! Что ж вы, сволочи, как суки, завистливой течкой истекаете? Молчать! Я вас, животных, в школу дубиной загнать не могу! Никто не хочет учиться! Только жрать и срать, да на уроках на молодых учительниц онанировать! Вот на что вы, павианы бесхвостые, способны! Мать вашу так! Осужденный Гербер, иди в строй! Лейтенант Антонов, продолжайте!

Замполит ещё раз павлином прошелся вдоль строя и, указывая рукой на вынесенные из штаба культурные ценности, как ни в чем не бывало продолжил:

-Граждане осужденные! Колония закупила около трехсот новых книг для библиотеки и оформила большую подписку на все основные, дефицитные журналы и газеты. Кроме того, нами приобретена музыкальная ударная установка, несколько электрогитар, сорок штук грампластинок, два магнитофона. Всё, что закуплено – всё перед вашими глазами, всё ваше! От вас требуется только одно – строгое соблюдение дисциплины и выполнение трудового плана. Что же касается культурного досуга, то он в ваших руках. Я думаю, что среди вас найдется много талантливых людей, которые примут активное участие в художественной самодеятельности нашей колонии…

-Это всё мечты, гражданин начальник, - раздался из строя чей-то наглый голос, - всё это богатство разворуют начальники отрядов, унесут себе домой.

-Для того, чтобы такое не повторилось, данные ценности будут отданы под расписку ответственным лицам – культоргу, завклубом, завхозу школы, - ответил замполит и продолжил, - а если и они вызывают у вас сомнения, то я их могу сегодня же заменить и на их место назначить осужденных, которые пользуются вашим доверием. Кстати, если среди вас имеются самодеятельные музыканты, певцы, танцоры, декламаторы и поэты, то сегодня таковых я жду в своем кабинете после праздничного обеда для предварительного собеседования. В честь великого праздника в столовой колонии каждого из вас ждет украинский борщ, котлета с картофельным пюре, манная запеканка и компот из сухофруктов. Кроме того, у входа в столовую каждому осужденному будет выдано по одной жирной тихоокеанской селедке! А лесозаготовительные бригады, успешно выполнившие производственный план, смогут дополнительно отовариться продуктами питания в нашем ларьке на шесть рублей…

-Ура! Ура! Слава Красавчику! Пусть всегда будет жрён, пусть всегда будет солнце! Слава замполиту! - восторженно грянула зона.

-Тише, вы, охломы! – крикнул лейтенант Антонов, стараясь перекричать возбужденную черную массу. - У вас есть ко мне вопросы?

-А как же! Есть, гражданин начальник! Есть! – раздалось несколько голосов, и вопросы посыпались один за другим:

-Будут ли активистов переводить на легкие работы?

-Где будут проводиться репетиции?

-Как быть с артистами-«петухами»?

-Разве можно давать концерты вместе с опущенными?

Лейтенант Антонов замахал руками:

-Довольно! Хватит! Не все сразу! Отвечу на главное, а детали обсудим в кабинете. За активное участие в общественной жизни и художественной самодеятельности руководство колонии будет вам писать ходатайства об условно-досрочном освобождении и о помиловании в первую очередь. От тяжелых работ освобождает только врач санчасти и начальник колонии. Ясно? Репетиции пока будут проводиться в здании школы, в свободные от занятий дни, а после ремонта клуба, в самом клубе. Ясно?

-Ясно, давно ясно! – разочарованно за всех ответил чей-то ехидный голос из задних рядов. - Ясно, что это сказки про белого бычка. Но как нам все-таки быть с нашими петушками-танцорами и певцами? Нам ведь, гражданин лейтенант, с ними западло в одном хороводе водиться! Пусть они, как и раньше, в бане танцуют и поют, в своих нарядах, в париках, в бюстгалтерах и женских чулках. А чтобы с нами вместе, да еще на сцене – нет уж, увольте!

-Какая баня? Какие чулки и парики? –растерялся замполит. - Что за чепуху вы здесь несете?

Мелкие смешки скоро превратились в сплошное ржанье. Зона от души забававлялась над наивным неведением Красавчика. Особенно веселилась отрицаловка, уголовники со стажем, блатные, любители мужеложства…

-А ну прекратить балаган! Я кому сказал, скоты! Я кому сказал, паскудники! – раздался громовой голос капитана Азарова, заместителя начальника колонии по режимно-оперативной работе. –Прекратите базар, падлы! Свиньи! А ну, говно собачье! Смирно! Руки по швам, говнюки! Стоять, сволота! Затылок в затылок!

Капитан Азаров отделился от группы руководящего состава и стал вместе с инспектором оперчасти старшим лейтенантом Петрухиным, по кличке «Эсэсовец», и прапорщиком Лахоней, по кличке «Боксер», обходить строй и делать строгие замечания стоящим перед ними зэкам:

-А ну, застегни верхнюю пуговицу, мерзавец! А у тебя, паскудник, почему нагрудная бирка косо пришита? Почему твоя фамилия не видна бирке? В изолятор захотел? Я кому говорю? Смирно! Смотри мне в глаза! Руки по швам! Вы что, отбросы вонючие, в армии не служили? А ну, не коси глаза, капуста гнилая! Чего дрожишь? Когда дочку родную насиловал, героем был, а сейчас в штаны наложил! А ты, мешок дерьма, чего пузо выставил? Подтянуть живот! Носки выровнять, сучьё! Выровнять носки, а то оттопчу! Я вам, падлы, устрою праздник! Была б моя воля, я бы вас выстроил у сортира и шлёпнул бы всех до единого, а трупы утопил бы в дерьме!

Лицо капитана Азарова побагровело, и без того большие, выразительные его глаза сделались громадными, в них метался огонь дикой злобы и безумия:

-Я бы всех, всех шлёпнул! Убийц и воров, валютчиков, и наркоманов, педерастов и писателей, поэтов и музыкантов! Всех бы расстрелял, всех до единого! Все вы –шваль и отбросы общества! По всем вам давно деревянный бушлат плачет! Вас бесполезно воспитывать и учить! Вас надо держать здесь вечно, пока не сдохнете. Смирно, суки! Смирно! А ты, что лыбишься, наглая рожа? Что вылупился на меня своими наглыми фарами, «писатель» хренов, клеветник поганый? Читал, читал я в твоем деле твои вонючие статейки в антисоветском журнальчике, читал. Как же! Диссидента из себя корчишь, а у самого целый букет уголовных статей, ты вор, расхититель социалистической собственности! Ты не писатель Спилва, ты злостный спекулянт, валютчик, тунеядец! Вот ты кто! Ты сдохнешь здесь как простой уголовник, и никакой Запад тебе не поможет. Понял? Ты, паскудник, всех наших офицеров оклеветал в своих вонючих жалобах! Кто сейчас у тебя на очереди, Спилва? Кто? Новый замполит лейтенант Антонов? Да? Уже собираешь на него компромат? Да?

-Гражданин капитан, успокойтесь, - раздался из первой шеренги спокойный голос осужденного Спилвы, - зачем портите всем праздничное настроение? К чему этот жуткий спектакль при новом замполите? И незачем таким образом восстанавливать всех против меня. Нечестно это! Все и без вас знают, что если человек ведет нормальный образ жизни, живет честно, по-советски, его невозможно оклеветать…

-Молчать, продажная тварь! Знаю я тебя как облупленного! Ты всех нас, советских людей ненавидишь и молишься на Запад. Вы все, прибалты недобитые, такие! Предатели!

-Все предатели? И латышские стрелки, любимцы Ленина, тоже? – с вежливой издёвкой спросил Спилва, и по всему было видно, что этому осужденному было не впервой спорить с неистовым капитаном, что он уже привык к подобным «воспитательным» выходкам Азарова, что в некотором отношении они, эти перепалки, на виду всего контингента даже забавляли его.

-Молчать, отщепенец! Эй, а это еще кто там, на плацу, дерьмом расплылся? А еще один недобитый прибалт, еще один латыш – старая развалина Карклиньш! А ну, смирно, фашист! Руки по швам! Полюбуйтесь на него! Посмотрите! Все посмотрите! И вы тоже, товарищ замполит! Это бывший механик-водитель танковой дивизии «СС-Латвия», «лесной брат», а по-нашему – бандит! И его, этого эсосовца, дружки которого убили моего отца под Смоленском, эту фашистскую тварь на днях выпускают на вольное поселение! С ума сойти! С ума сойти от этой нашей чрезмерной гуманности! Я скоро от всего этого, от этих вонючих говнюков с ума сойду, не доживу до пенсии…

-Меньше одеколон жрать надо! – раздался из задних рядов тихий, чуть измененный, гугнивый голос.

-Что?!!! Кто это там вякнул?! Ах, ты зараза! – взревел как раненый бык капитан Азаров. - А ну, падло, выйди сюда!

-Я знаю кто, товарищ капитан, - с готовностью охотничьей собаки встрепенулся прапорщик Лахоня, - это еще один «писатель», дружок Спилвы, осужденный Абт!

-Ах, мерзавец! На вахту его! В штрафной изолятор на пятнадцать суток за оскорбление чести офицера МВД!

-Это не я! Это не я! –пронзительно закричал осужденный Абт. -Гражданин замполит, это не я! Разберитесь, пожалуйста! Прошу вас! Разберитесь! Это поклеп! Прапорщик Лахоня взъелся на меня! Он меня весь срок щемит!

-Прапорщик Лахоня! - дико заорал Азаров. – На вахту этого мерзавца! Я после митинга оформлю на эту поганую лахудру постановление по всей форме закона! Я у тебя, Абт, матку наизнанку выверну! У тебя из всех дырок кровь бежать будет, гумозина немецкая!

-Не виноват я ! Не виноват! - отчаянно верещал Абт, трепыхаясь в мощных лапах прапорщика.

-Иди, сука!

Абт упал на снег:

-Не пойду! Не пойду!

-Вставай, гаденыш! –прапорщик из всей силы ударил его сапогом. На помощь Лахоне бросился почти весь надзорсостав. Четыре дюжих солдата набросились на Абта, взяли его за ноги и за руки, понесли к вахте…

-Это не я! Это не я! – продолжал стенать Абт.

-Зона! Внимание! – обратился зычным голосом капитан Азаров. –Митинг, посвященный 67-ой годовщине Великого Октября, объявляю закрытым! Всем отрядам приказываю идти в столовую для приема пищи! Зона! Смирно! Направо! Шагом марш!

Черная колонна колыхнулась и тяжело двинулась. И когда под ней заскрипела, застонала дощатая мостовая, на скособоченных телеграфных столбах зловеще зашуршали громкоговорители, сначала послышалась чья-то приглушенная речь вперемешку с матом, а потом под низким серым небом во всю свою железную мощь грянуло «Прощание славянки». В гуле шагов тысячеголовой толпы, в надсадных звуках тревожной музыки стали гаснуть отчаянные выкрики осужденного Абта:

-Помогите! Спасите! Они убьют меня! Я прошу вас, помогите! Спаси-и-и…

Колонна четким шагом прошла на футбольное поле и перестроилась у столовой: каждый отряд по два человека, затылок в затылок…

Из подсобного помещения столовой рабочие по кухне выкатили несколько бочек с селедкой и стали вышибать из них крышки. Еще двое рабочих вынесли сорокалитровую кастрюлю с соленой килькой. Дневальные штаба около бочек с селедкой бросили на землю несколько старых подшивок газет и с десяток журналов.

Капитан Азаров скомандовал отрядам «вольно» и, оставив контингент на попечение нарядчика и надзорсостава, скорым шагом отправился на вахту оформлять постановление о водворении в ШИЗО на пятнадцать суток осужденного Абта. За ним, сдав книги и музыкальные инструменты в библиотеку и в клуб, отправилось в штаб руководство колонии.

Нарядчик со своими помощниками быстро установили график праздничного обеда. Первыми в столовую стали заходить отряды лесозаготовителей и обработки древесины на нижнем складе, за ними бригады грузчиков и механизаторов, и самыми последними – хозобслуга зоны, а потом отряд № 8, отряд опущенных. Каждому отряду на прием пищи отвели не более пятнадцати минут. А иначе и быть не могло. За всё надо платить, и за продолжительный «концерт-митинг» на плацу – тоже! Через два часа наступит долгая полярная ночь, и дневной свет, как морок и бред, забрезжит только завтра не ранее десяти часов утра…

Ожидающие своего захода в столовую отряды разбились на группки, блатные уголовники ушли к себе в теплые бараки: праздничный обед им, каждому персонально, принесут шныри-шестерки. Барам и господам зоны западло хавать с мужиками и суками. А работяги, в предвкушении вкусного обеда, курили, щелкали семечки, лениво обсуждали новости дня. Кто получил селедку, слушали музыку, кто стоял в очереди за рыбой, ревниво смотрели на тех, кто уже отоварился, – им казалось, что другим досталась самая крупная и жирная селедка. Но все равно у многих на душе было хорошо и спокойно. Вот если бы так было всегда, тогда бы и срок было бы легче тянуть. Плохо, что мало таких красных дней в календаре, таких относительно сытых и благополучных. Вот взять, например, сегодняшний день. Чем он особенный? А тем, что он день выходной, что он выдался мирным, он сулит сытость и покой. Даже люди сегодня стали добрей и мягче. И даже орущие репродукторы не так раздражают, даже эта дурацкая, всем осточертевшая песенка, «Арлекино» и этот лай овчарок за запреткой, и даже карканье наглых ворон. Такие редкие дни вселяют в людей бодрость и надежду на лучший исход в судьбе: ’’Ничего, жить можно. Худшее позади, не такое переживали, даст Бог, всё устроится’’…

И вдруг смолкла песенная свистопляска в репродукторах, на минуту возникла оглушающая тишина, в динамиках послышалось шипение, чье-то ровное дыхание, а потом чистый, хорошо поставленный голос прокатился над зоной:

-Внимание! Внимание! Говорит заместитель начальника ИТК-15 по политико-воспитательной работе лейтенант Антонов. Граждане осужденные, прослушайте объявление. Сегодня в 20 часов в клубе колонии будет демонстрироваться зарубежный, цветной, художественный фильм «Генералы песчаных карьеров». Прошу во время демонстрации фильма соблюдать дисциплину и общественный порядок. В случае возникновения беспорядков, драк и хулиганских выходок я впредь не буду демонстрировать вам зарубежные фильмы. Сегодня впервые в истории колонии за порядком в кинозале будете следить вы сами! А сейчас прозвучит на русском языке песня из этого фильма, записанная на студии «Мелодия».

Рвущая душу песня, песня-упрек, понеслась над печальной юдолью:

Из ресторанов, из роскошных вилл,
Отвсюду бьет слепящий свет.
Я умирал, я есть просил,
А вы смеялись мне в ответ!

У бочек с селедкой возникло замешательство, стихли разговоры. Все жадно вслушивались в слова этой песни-плача, песни-жалобы всех униженных, никому не нужных, забытых, брошенных миром. Никто не ожидал от нового замполита такого праздничного подарка, такой пищи духовной. Верить или не верить? Уж не сон ли это? Особенно оживилась ждущая свою селедку «гнилая интеллигенция» зоны, придурки из хозобслуги и специалисты нижнего склада…

-Нет, ребята, что ни говорите, но не случайно послан в нашу зону этот замполит Антонов, ох, не случайно, скажу я вам, - тихо проговорил завхоз школы Алик Семенов.–Грядет большая реформа в системе МВД! Будет большая амнистия! Вот увидите! Недаром, не для показухи наша страна подписала недавно в Хельсинки международное соглашение по соблюдению прав человека! Недаром! Нас ждут большие перемены! И замполит Антонов –это первая ласточка!..

-Какой же все-таки ты наивняк, Алик! – перебил его Вилли Спилва. – Отсидел две трети срока, а рассуждаешь как новичок-первогодка. Пора бы тебе уже научиться видеть людей насквозь! Кто такой Антонов? Один из когорты комсюков и молодых коммунистов «нового типа». Он –карьерист с дальним прицелом, один из тех комсюков- «пенкоснимателей», кто сейчас вбивает серебряные костыли на БАМе, возводимом армией зэков-«химиков». Как они там ударно трудятся, мы знаем: соединят два звена, вобьют несколько символических костылей, получат правительственные награды и сматываются быстро оттуда в теплые места на повышение. Такой же тип и Антонов, ему достаточно пробыть здесь года два, не больше, чтобы показать себя. А потом он едет на материк, защитит диссертацию и станет начальником крупного управления МВД. Диссертацию ему напишут в зоне, здесь достаточно ученых-«негров». Они ему за лишнюю пайку и свиданку и материал соберут, и обработают его, и реферат напишут, и рукопись подготовят! Да кому я говорю! Всем известно, сколько ты курсовых работ написал нашим операм-студентам. Ты уйдешь на поселение, тебя заменит осужденный профессор Гербер…

-Для такого умного, толкового, молодого человека мне приятно будет написать что-нибудь толковое без всякого гешефта, - осторожно заметил Гербер.

-Не будем больше говорить о бескорыстии. Здесь, скажу я вам, о нем рассуждать даже неприлично. Ну, куда, куда ты, дорогой мой профессор, денешься. Ты уже в возрасте, часто болеешь, тебе нужно нормальное питание, срок у тебя восемь лет. Ах и ох! А черт не сдох! Нас всюду подстерегает господин Случай со своей матушкой Судьбой и капитан Азаров с «кумом»!

-Что-то сегодня Азаров был не в духе. С чего бы это? Неужели всему виной похмельный синдром? – полюбопытствовал Паша Гербер.

-Нет. К сожалению, нет. Причина иная, - с ироничной усмешкой вздохнул Спилва и стал пояснять, - Всему виной его жена – завмаг поселка. Она оказалась растратчицей, сумма растраты превышает десять тысяч рублей, соответственно ей корячится срок до десяти лет лишения свободы. Азаров залез в долги, собирает деньги, берет взаймы у всех офицеров. Чтобы набрать нужную сумму, он экономит на всем, распродал самое ценное, что здесь приобрел, но этого мало. У него нет денег на водку, и он перешел на одеколон, который изымает у зэков. Вот такие у него дела…

-Ух, ты! Надо же! – удивился Паша и добавил печально. - Мне стало жалко этого капитана…

-Жалей! Жалей овца волка! – возмутился Спилва. – И откуда у вас, русских, эта бабья, слюнявая рабская жалость к этим садистам?

-Я – не русский, я –еврей, - печально заметил осужденный Гербер.

-Да? Неужели? А я-то, идиот, и не заметил! - дурашливо хохотнул Спилва и добавил назидательно. - Ты, Михалыч, такой же еврей, как я буддийский монах! Ты – советский, русский еврей! И этим всё сказано! Ха! Нашел, кого жалеть! Ты лучше бы моего друга, немца Абта, пожалел, ни за что мужик пострадал. Не он оскорбил Азарова! Не он! Мы должны сделать все возможное, но вытащить его из трюма! А просто жалеть – пустое дело! Пожалей лучше, Михалыч, своё больное сердце, свою супругу и больную дочь…

У бочек с селедкой возник скандал. Его устроил завхоз отряда опущенных «Манечка», он же осужденный Маникин.

-Митрич, а Митрич, ты, почему не любишь наших девочек? – пронзительным женским голосом затараторила «Манечка», отчаянно жестикулируя и виляя своим тощим задом. – Ты, почему не выдаешь нам селедку? На каком основании обижаешь обиженных?

-А она вам, педерастам вонючим, не положена! – сурово отрезал заведующий столовой осужденный Ларькин.

-Как это? Как это, «не положена»?! – гримасничая и отчаянно заламывая руки, возопила Манечка, - Ведь на плацу новый замполит ясно сказал, что всем, на каждое рыло будет выдано по одной селедке!

-Мало ли что сказал замполит, у него служба такая! А нарядчик приказал мне выдать вам, петухам, вместо селедки балтийскую кильку!

-Вместо жирной селедки тощую кильку? Па-а-а-чему? – истошным голосом взвыла «Манечка» на все футбольное поле.

-Да потому! Разве четыреста грамм кильки на каждого петуха мало? Обожраться можно! – возразил Ларькин.

-Мало! У меня в отряде сейчас сорок две девочки, из них десять свеженьких! Молоденьких! Им необходимо усиленное питание. А ты мне кильку суешь! У тебя совесть есть?

-Сегодня ночью тебя ждет пополнение, еще трое молоденьких придут жить в петушиный барак, вот они и угостят тебя жирной селедкой, - лениво заметил Ларькин.

-Тебе видней, Митрич, тебе видней, - громко затараторила «Манечка», стараясь привлечь к себе внимание стоящих в очереди осужденных из отряда хозобслуги, - новеньких утешим, обогреем, пропишем. Но, на мой взгляд, сейчас не время нашим похотливым сластолюбцам увеличивать гарем зоны, ох, не время, Митрич, ой, не время…

-Заткни свою сосалку, сука рваная! – рявкнул Ларькин. – Забирай пуд кильки и вали отсюда, а то в землю врою!

-Но в котле два пуда! – отчаянно вскричала «Манечка». – А кому отдашь остатки? Придуркам? Бездельникам? Это же полнейшая дискриминация…

-Обойдешься!

-Нет, не обойдусь, - горой встала «Манечка» за общие интересы своих подопечных, - если ты, Митрич, идешь на замену, то она должна быть справедливой. Я тоже считать умею, даже лучше тебя, хотя у меня и театральное образование! Смотри: каждая крупная селедка, а она вся крупная, весит четыреста грамм, а иная даже больше! А килька вся ржавая и мелкая, одни глаза и хвост! А поэтому будь любезен, выдать на каждую девочку по восемьсот грамм кильки. Только так! Или беру всё или ничего! Мы выполняем в зоне самые грязные работы, мы проводим концерты, веселим и ублажаем зону во всех отношениях! Вот возьму и сорву в клубе праздничный концерт. Мне это как два пальца намочить! Сейчас пойду к Красавчику и «обрадую» его! А там посмотрим, кто сегодня в силе: замполит или нарядчик! А заодно Красавчик с «кумом» выяснят, кому это ты, Митрич, решил загнать налево целый пуд кильки!

На шум, поднятый «Манечкой» около бочек с селедкой, из сапожной мастерской вышел главный зэк колонии – нарядчик. Он был обут в белые бурки, на нем была телогрейка на меховой подкладке, а на голове ладно сидела шапка вольного образца. Не спеша и величественно он подошел к Ларькину, молча выслушал жалобу «Манечки», тяжелым взглядом окинул толпу и, заметив в ней расконвоированного осужденного мастера Спилву, завхоза школы Семенова и несколько придурков- «интеллигентов» из последнего московского этапа, негромко распорядился:

- Ларькин, кончай хипиш, кончай базар. Отдай всю кильку петухам. А с «Манечкой» я сам разберусь. После праздников…

Два обиженных дюжих молодца легко подхватили за ручки алюминиевый котел с килькой и радостно, бегом понесли его в свой барак. Их радость была понятна: им, и только им, принесшим добычу, позволено её делить, точнее, распределять между собой. Ах, эта сладкая власть распределителя разных благ, заветная мечта каждого советского человека. Власть Бога дарующего, щедрого, всемогущего кормильца. Не тот, кто вырастил хлеб, кормит нас, а тот, кто его нам выдает. Это звучит дико и нелепо, однако ни у кого уже сотни лет не вызывает сомнений. «Кормилец ты наш»! – благодарно кричат труженики тем, кто за всю жизнь ничего не взрастил и не произвел, а только и знал, что распределял то, что недавно отнял у других…

Между тем очередь за селедкой быстро редела, а скоро и совсем растаяла, в бочках в рассоле плавали несколько раздавленных рыбешек, половинки, хвосты и головы. Работники столовой не стали вынимать их, опрокинули бочки на снег, и остатки жирной, тихоокеанской селедки стали жадно подбирать и засовывать воровато в карманы какие-то обросшие, чумазые, издающие зловоние, зэки.

-Кто они? Бичи зоны? – робко спросил Паша Гербер Спилву, который аккуратно заворачивал свою праздничную селедку в местную газету «К честной жизни».

-Не обижай бичей, профессор! Бичи –это нормальные люди, ушедшие из неразумного общества. А это – бомжи, то есть люди, не имеющие постоянного места жительства в зоне. Это - наши сумасшедшие, которым нет места даже в петушином бараке, в ШИЗО, в ПКТ, нигде! Они днюют и ночуют на чердаках жилых бараков, нигде не работают, питаются отбросами. Администрация колонии считает их симулянтами, злостными отказчиками. Им место в доме дураков, но нужна психиатрическая экспертиза, их нужно срочно отправлять специальным, отдельным этапом в Сыктывкар, а это дело накладное и хлопотное для колонии, выгоднее их здесь держать в качестве животных-растений, пока они не сдохнут от дистрофии или других болезней. Это же простейший закон советской экономики: экономь на стройматериалах, береги инструмент, но не береги людей…

Но не успел Спилва закончить свою мысль, как вдруг над футбольной площадкой послышалось шипение репродуктора, и над зоной зазвучал волшебный, волнующий каждого зэка голос прапорщика Совы, главного хозяина комнат длительных свиданий:

-Внимание! Осужденные Мерзликин Валентин Павлович и Семыкин Александр Петрович, срочно явитесь на вахту! К вам приехали родственники! Осужденные Мерзликин и Семыкин, срочно явитесь на вахту…

Прапорщик Сова трижды повторил своё объявление, сразу же после него на полную мощь грянула на всю колонию и на весь поселок Вежайка песня на стихи Николая Рубцова:


"Я буду долго гнать велосипед,
В глухих лугах его остановлю.
Нарву цветов и подарю букет
Той девушке, которую люблю.


Я ей скажу: «С другим наедине
О наших встречах позабыла ты,
И потому на память обо мне
Возьми вот эти скромные цветы».


А зона отдыхала, насыщалась, кайфовала. Один за другим вываливались из дымящей теплым паром двери столовой отяжелевшие, опьяневшие от праздничной пищи зэки, выходили, дышали свежим морозным воздухом, останавливались, слушали наивную, светлую песню и не спеша разбредались по своим баракам. Там они заварят чифирок, улягутся на свои шконки и будут слушать по радио свежие пластинки, привезенные новым замполитом. А кто-то будет составлять письма родным, успокаивать их, сообщать, что жив, здоров Иван Петров, что всё нормально, всё в порядке, что жизнь в неволе могла сложиться намного хуже.

Короткий северный день уходил, на смену ему плотным кольцом со стороны тайги надвигалась полярная ночь.

Опустела главная улица зоны. И лишь по узким тропинкам, ведущим от жилых бараков к столовой, воровато прошмыгивали шныри-шестерки. Они продолжали разносить обеды для своих блатных господ.

А на футбольном поле, по утоптанному периметру, ходили и ходили кругами семь черных фигур. Это «придурки-интеллигенты», не желая сидеть после сытого обеда в душных и шумных бараках, предпочли гулять на свежем воздухе и всё говорили и говорили и никак не могли наговориться. Десять кругов, двадцать, тридцать, шестьдесят. Пожалуй, уже вёрст шесть отмахали, но никто из них не устал, всё говорят, спорят, размахивают руками, стараясь перекричать ревущие на полную мощность лагерные динамики. Вот уже зажглись фонари на столбах и ослепительно ударили своими лучами прожекторы на запретной полосе…

Так бы и ходили кругами эти «интеллигенты» до самого ужина, если бы не открылись вдруг лагерные ворота и в жилую зону по узкоколейке, ревя мощным мотором и тревожно сигналя, влетел санитарный мотовоз. Не замедляя ход, он промчался на скорости по главной улице и пронзительно заскрипел тормозами перед громадным штабелем дров, как раз напротив входа в санчасть. И сразу же, в одно мгновение, оттуда выбежали зэки-санитары с носилками, на которых лежал завернутый в два одеяла больной. Солдаты приняли на мотовоз носилки и задвинули их в просторную, теплую кабину. Мотовоз мощно рявкнул, дал три сигнала и ринулся вон из лагеря в поселок к главной железнодорожной магистрали «Кослан_Микунь», чтобы успеть к местному пассажирскому поезду.

Дежурный помощник начальника колонии вышел из санчасти, подозрительно посмотрел на глазеющих поблизости придурков- интеллигентов и приказал грозно:

-Вон отсюда! Всем разойтись по баракам! Чего глазеете? Вам что, делать нечего? Я кому сказал?! Вон!

Дружная семерка стала послушно расходиться, осужденные Семенов и Гербер пошли в школу, где расположилась библиотека зоны.

-Скажи, кого это увезли сейчас на центральную больничку?- спросил библиотекарь зоны завхоза школы.

-Матроса Шеина. Он год просидел на Владимирской крытке. Там потерял здоровье. Там из него сделали уголовника. Он у нас недавно. Он обречен, срок восемь лет. О нем иногда вспоминает радио «Свобода» и «Немецкая волна».

-Что же этот матрос натворил?

-Участвовал в выступлении военных моряков против ЦК КПСС на большом противолодочном корабле «Сторожевой» в Риге…

-Да ну?! – испуганно воскликнул Паша Гербер. – И за такое политическое преступление его не расстреляли?! Оставили в живых? Быть такого не может! Послушай, а как ты об этом матросе узнал? Откуда? В такой яме, в такой черной дыре сидим…

-От верблюда. От деда Лазаря Моисеевича! Дед в курсе всех тайных и явных внутренних и мировых событий. Он жутко информированный, интересный, образованный старикан. Его здесь все очень уважают, особенно Вилли Спилва, - пояснил Алик Семенов.

-А кто на самом деле Спилва?

-Латышский диссидент, инакомыслящий, дальний родственник бывшего президента буржуазной Латвии Улманиса. Спилва – лучший автомеханик зоны и всего поселка, слесарь высшего разряда, токарь, фрезеровщик, электромеханик, одним словом, Левша Княж-Погоста, Мастер-золотые руки. Менты его уважают, боятся и ненавидят. Он плохо кончит, Павел Михайлович! Вот увидишь!

-А я то думал, что на усиленном режиме сидят одни рецидивисты, воры в законе, полицаи, бандиты, власовцы, бендеровцы, «лесные братья», эсэсовцы, - вздохнул профессор Гербер.

-Такой контингент был раньше, лет эдак пятнадцать назад. а сегодня в зонах, подобных нашей, совсем иной состав: восемьдесят процентов составляют «бытовики» –хулиганы, грабители, насильники, ревнивые убийцы. В последнее время к ним добавились валютчики, растратчики, расхитители социалистической собственности, хозяева подпольных цехов, спекулянты, злостные тунеядцы - аферисты и мошенники высокого полета, сбытчики наркоты. А государственных и военных преступников, изменников и врагов народа становится все меньше и меньше, они умирают или здесь, или на вольном поселении, в ссылке. Таких в нашей зоне осталось очень мало – человек десять наберется не больше, они уже давно стали нас живыми музейными экспонатами. Взять хотя бы «эсера-террориста и троцкиста» деда Лазаря или «механика-водителя танковой дивизии «СС-Латвия» Альберта Карклиньша! Вот уж кто на самом деле живые свидетели «времен Очаковских и покоренья Крыма»! Послушаешь их рассказы, потом целый месяц голова кругом идет!..

Осужденные Семенов и Гербер вошли школу. Зона опустела. Но продолжали реветь репродукторы, оглашая угрюмые окрестности звуками, полными агрессивного веселья и оптимизма. Подул ветерок, и стало заметно холодать.

На угловой вышке, что стоит близ школы, зябко ежился часовой, рядовой войск МВД Надир Бедирханов. Его орлиный нос посинел, скрюченные в хлопчатобумажных перчатках пальцы ныли от холода, немели в кирзовых сапогах ноги. Он с тоской смотрел на опустевшую зону, и в его отупевшей от долгой вахты голове лениво ворочалась одна и та же идея-фикс, мечта: увидеть родной Дагестан, свой аул, родителей…

Ну хоть бы один, хоть кто-нибудь из этих проклятых зэков сошел с ума или обкурился наркоты и сдуру бы полез на колючую запретку! Хоть бы один! И не когда-нибудь, через месяц-два, а именно сегодня! Тогда бы он, Надир Бедирханов, один из самых метких охотников своего аула, выпустил бы в этого безумного зэка, двуного, черного архара несколько пуль и был бы за это награжден месячным отпуском. Вах! Вах! Целый месяц быть в ауле, спать в теплой сакле, есть до отвала шашлык и пить виноградное вино! Изредка видеть свою будущую невесту, маленькую девочку Ашат! За неё нужно будет ещё отдать калым – сорок овец! Они, эти сорок овец, уже него, у Надира, были, уже можно было бы засылать сватов-кунаков, но вот надо же беде случиться, этой проклятой службе в подлых войсках МВД!…

Ну, хоть бы кто-нибудь бросился на запретку! Неужели не случится этой праздничной ночью такого чуда? Неужели нужно ждать прихода весны, когда многие зэки начнут сходить с ума по свободе и по женщинам. Когда с лесных делянок сойдет снег. Когда можно будет за две пачки чая обмануть какого-нибудь доверчивого зэка-первоходку и попросить его собрать за флажками оцепления на болотных кочках прошлогоднюю клюкву… И там, на болоте, пристрелить его выстрелом в спину «при попытке к бегству». Весна. До неё еще долго. Зима только начинается. До весны надо еще дожить и самому Надиру…

Ему самому надо не сойти с ума. В его батальоне собрались очень плохие люди, особенно солдаты-«старики», старослужащие. Среди них много извращенцев и пьяниц. Вчера они в казарме пустили по кругу молоденького солдатика из Таганрога, маменького сынка. Над ним, Надиром, тоже издеваются, но боятся трогать его – джигита и охотника… Какой дурак сказал, что армия закаляет юношу, делает из него мужчину? Может, и есть такие части в Советской Армии, но только не здесь, в МВД. Здесь то же самое, что и в лагере, научишься всему плохому, не закалишься, а развратишься. Напрасно, ох, напрасно он, Надир, когда его военком отловил в горах, напрасно он тогда не откупился от службы и согласился служить во внутренних войсках. Лучше бы он тогда отказался служить вообще. Ну, сколь бы ему за это дали как представителю маленького народа? Три года? Да лучше в лагере сидеть, чем ему, джигиту, носить эту позорную форму, мучиться в этой вонючей яме, которая еще хуже лагеря! Аллах! Аллах! Если Ты есть, услышь меня, помоги мне, пошли этой ночью на запретку какого-нибудь безумного зэка! Прошу тебя! Аллах акбар!


Но снова в поздний час,
Когда туман сгущается и грусть,
Она пройдет, не поднимая глаз,
Не улыбнувшись даже…
Ну и пусть… -


-ревели динамики над всем ослепительно ярким и оттого угрюмым периметром и рано уснувшем поселком. А часовой Надир Бедирханов в который раз, слушая эту новую, а потому и приятную песню, думал: «Нет! Нет, не джигит написал эту песню: женщину надо брать силой и никому её не отдавать»!

До смены караула оставалось ещё четыре часа. Целая вечность.

----------------




Понравилось? Поделитесь хорошей ссылкой в социальных сетях:



Новости
25 мая 2016
Тодосийчук, А. В. Науке нужны кадры и спрос на инновации

О финансировании науки

подробнее

06 мая 2016
Арест, Михаил. Проблемы математического образования 21 века

Вызовы нового времени и математика в школе

подробнее

26 апреля 2016
Ян Амос Коменский. Матетика, т. е. наука учения. Окончание

Окончание трактата Яна Амоса Коменского «Матетика»

подробнее

17 февраля 2016
Ян Амос Коменский. Матетика, т. е. наука учения

Деятельность учения сопровождает деятельность преподавания, и работе учителя соответствует работа учеников. Теоретически и практически это впервые показал Ян Амос Коменский, развивавший МАТЕТИКУ, науку учения, наряду с ДИДАКТИКОЙ, наукой преподавания.  
 
Трактат Коменского «Матетика, то есть наука учения» недавно был переведён на русский язык под редакцией академика РАН и РАО Алексея Львовича Семёнова.

подробнее

17 января 2016
И. М. Фейгенберг. Пути-дороги

Автобиографическая статья выдающегося психолога и педагога Иосифа Моисеевича Фейгенберга (1922-2016)

подробнее

Все новости

Подписка на новости сайта:



Читать в Яндекс.Ленте

Читать в Google Reader


Найдите нас в соцсетях
Facebook
ВКонтакте
Twitter