Бим-Бад Борис Михайлович

Официальный сайт

Завидую тебе, о кленовый лист.
Ты высшей достигнешь красоты
И тихо упадешь на землю.

Сико

Пушкарева Н. Л. Материнство как социально-исторический феномен

Автор: Н. Л. Пушкарева

Н. Л. Пушкарева
Материнство как социально-исторический феномен
(Обзор зарубежных исследований по истории европейского материнства)
Изучение материнства как социально-культурного феномена со своими чертами и особенностями у разных народов имеет в западной науке свою историю. Практически все ученые в разных европейских странах, так или иначе обращавшиеся к истории семьи, церковного и семейного права, касались и проблем истории родительства, а следовательно - и материнства . Однако до появления новых подходов к изучению исторической психологии и социальной истории, которые справедливо ассоциируются у современных специалистов с французской школой Анналов , тема "история материнства" не признавалась как самостоятельная и самоценная мировым научным сообществом. Она входила как составляющая в этнологические и психологические, медицинские и, отчасти, правовые исследования, но никто не говорил о ней как о междисциплинарной и необычайно актуальной.
Первые шаги к изменению подобного положения сделали публикации по истории детства, ибо именно они позволили по-иному посмотреть и на историю родительства - поставить новые вопросы, направленные на выявление неких общих культурно-исторических моделей материнства в Европе, соответствовавших определенным временным эпохам.
В классическом труде французского историка, одного из основателей школы Анналов - Филиппа Арьеса, который подвергся справедливой критике со стороны медиевистов всех cтран - прежде всего за весьма спорный вывод об отсутствии в средневековье "представления о детстве и его ценности для человека",- было уделено не слишком много внимания вопросу о специфических функциях и значении отца и матери в жизни ребенка в доиндустриальную эпоху. В известном смысле подобный факт вытекал из самой концепции автора о первых фазах истории детства: раннесредневековой, когда детей "не замечали" и "часто бросали", и позднесредневековой, когда, по его словам, отношение к детям было отмечено "амбивалентностью", допущением ребенка к жизни взрослых, но непризнанием за ним каких-либо собственных прав .
Концепция Ф. Арьеса вызвала бурю споров на страницах книг и журналов, но были и ученые, в целом согласившиеся с французским исследователем (например, в Англии и США, соответственно, Л. Стоун и Л. Де Маус) . Любопытно, однако, что и они, и их критики (назовем хотя бы Э. Шортера) сходились во мнении о том, что "возникновение" материнской любви в начале Нового времени стало своеобразным "мотором", "источником движения" в изменениях семейной жизни и повседневности детей (например, Л. Поллок полагала, что "до XVII в. не существовало концепции детства и мaтеринства") . При этом каждый из исследователей видел в "возникновении материнской любви", разумеется, лишь один, хотя и важнейший, фактор. В качестве других, сопутствующих, перечислялись "распространение систематического светского, школьного обучения" (Ф. Арьес), "распространение психологических и медицинских знаний", "развитие буржуазного общества" (Э.Шортер), "усложнение эмоционального мира людей, появление неопределимого духа доброжелательности" (в том числе родителей, ставших способными лучше понимать своих детей и удовлетворять их потребности, как считали Л. Де Маус и, особенно, Э. Шортер).
Напротив, психолог Джером Каган видел обратную связь: возникновение нового отношения к ребенку, в частности - материнской любви, считал он, было результатом изменения модели семейной жизни и роли ребенка в обществе: с увеличением продолжительности жизни в детях стали в большей мере видеть дополнительные рабочие руки в семье, кормильцев и содержателей в старости , а отсюда возникли и новые эмоции по отношению к ним.
Публикации Ф. Арьеса, Л. Де Мауса,Э.Шортера Дж.Каган открыли тему "истории детства". Их последователи из разных стран откликнулись на нее лавиной публикаций, восстанавливая "мир ребенка" во времена давно ушедшие, анализируя понимание в те времена младенчества и подросткового возраста. Немало работ оказалось связанными с проблемой восприятия детства и, в связи с ним, материнства в средневековье. Главным выводом медиевистов было то, что отсутствие в средневековье современной концепции материнства (причем в его западноевропейском варианте) еще не означает, что ее не существовало вовсе. И задачей ученых стало выявление того, как менялись взгляды на материнство и материнскую любовь в разные исторические эпохи, у разных народов (показательно лишь, что даже в самых обобщающих трудах - каким, например, явилась в начале -х гг. "Социальная история детства" - Восточной Европе и, тем более, России не нашлось места: не было подготовленных специалистов) .
В ходе исследований, предпринятых в том числе и медиевистами разных стран, весьма значимым оказался ряд наблюдений о детско-родительских отношениях и их содержании в доиндустриальную эпоху. Несомненный интерес представила, например, работа немецкого литературоведа Д. Рихтера, проанализировавшего сказки разных европейских народов (в том числе собрания Ш. Перро и братьев Гримм) именно с точки зрения отражения в них отношений родителей и детей, их этапов и динамики . Рядом других немецких исследователей было доказано, что до начала Нового времени четкого разделения игр на "детские" и "взрослые" не существовало: все играли вместе. С развитием же общества, подчеркивала, например, Д. Ельшенбройх, функция игры в воспитании была отдана на откуп одним матерям (да и то, если речь шла о малышах). "Разрыв", отчуждение между ребенком и взрослым (выраженные в том числе в отсутствии совместных игр) росли одновременно с модернизацией общества .
Другой темой "специалистов по детству" стало исследование родительства, в том числе и истории родительской (и, следовательно, материнской) любви . И здесь немаловажным оказалось наблюдение ряда исследователей школы и школьного обучения в раннее Новое время, которые настойчиво отрицали жестокость родителей, и матерей прежде всего, приводили факты обратного свойства - стремление родительниц защитить своих ребят, подвергавшихся (при обучении мастерами, учителями в школах) физическому воздействию .
Весьма перспективным направлением в изучении детства и связанного с ним сюжета о материнско-детских отношениях оказалось издание отрывков из первоисточников, подобранных по теме "Дети и их родители за три столетия" (ответственным редактором выступила американка Л. Поллок) , поскольку оно позволяло "выйти" на интересующую фамилистов тему представлений детей об их родителях. Наконец, специалисты по "истории детства", рассматривавшие его не только как социоисторический и социокультурный, но и социоконфессиональный конструкт, вплотную подошли и к изучению в этом аспекте родительства, в том числе - следовательно - и материнства (особенно удачным в этом аспекте следует признать исследование Ч. Дж. Соммерсвилля, завершающей главой которого стал анализ родительских чувств сквозь призму пуританского индивидуализма XVII в.) . Но лишь с конца -х годов изучение отцовства, материнства и динамики их изменений в истории стало институционализироваться как самостоятельное исследовательское направление .
Не приходится удивляться, что в андроцентричных обществах и научных сообществах, коими всегда были и по сей день являются большинство научных учреждений и университетов Европы и США, пристальное внимание ученых оказалось обращенным в первую очередь именно к отцовству, а не материнству. В отцовстве видели исключительно социальный феномен, менявший свое обличье в разные исторические эпохи. В сборнике трудов, изданном в г. в Штутгарте под руководством профессора X. фон Телленбаха ("Образ отца и отцовства в мифах и в истории"), подчеркивалось, что оно всегда было "созидающим принципом" и источником авторитета. Целью авторов сборника было исследование представлений об отцовстве в произведениях античных авторов, в Новом Завете; они не ставили целью сопоставление взглядов на отцовство и материнство, поскольку считали материнство скорее "социобиологическим" феноменом, по сравнению с полностью "социальным" отцовством.
Несколько позже историки, занимавшиеся изучением отцовства, всячески подчеркивали, что "отцовская любовь" была - по сравнению с материнской - чем-то "вне нормы", и даже в работах женщин-историков (например, К. Опитц) оно рассматривалось главным образом в категориях мужских фрустраций при описании смерти или иных форм потери детей . Примечательно, что все последующее двадцатипятилетие изучение истории отцовства шло все время в полемике с изучением истории материнства, в условиях борьбы с воображаемыми "мельницами": то есть в постоянном утверждении права этой темы "на свою историю" (хотя ни одна феминистка никогда с этим не спорила) .
В очень значительной степени интерес к "истории материнства" возник как следствие усиления культурно-антропологического направления в медиевистике, прежде всего при попытках нового освещения истории семьи и вопросов исторической демографии. Правда, в работах культурантропологов нового (к -м годам - уже второго) поколения школы Анналов женщины появлялись все же чаще как "жены", "вдовы", а применительно к XVIII столетию - как "подруги" и "единомышленницы". Ж.-Л. Фландран во Франции, Л. Стоун в Англии, Р. Трамбэч в США разрабатывали историю семейных отношений во Франции, Бельгии, Англии и других странах Европы в средние века , но женщины как матери появлялись в этих книгах прежде всего в контексте упоминаний об обстоятельствах повседневности того времени, зачатии и рождении детей, их грудном вскармливании. То есть интерес к "истории материнства" изначально не был схож с интересом к "истории отцовства". В материнстве видели "естественную" и даже "биологическую" предопределенность женщины как матери. В известной степени такой подход диктовался источниками: исследователи как бы шли вслед за проповедниками, теологами, дидактиками, литераторами средневековья, для которых именно это распределение акцентов было очевидным .
Такой же очевидностью казалось и "хронометрирование" детско-родительских (и в частности, детско-материнских) отношений, разделение "истории детства" (и, следовательно, истории родительства) на две эпохи: "до" XVIII в. и эпохи Просвещения и "после" (были исследователи, отрицавшие это утверждение, но они оказались в меньшинстве) . То, что "после" эры Просвещения воспитание детей и отношение к ним матерей стало иным, не оспаривалось почти никем, ни в одной стране (самым последовательным защитником этой идеи был и остается Э. Шортер - но его безапелляционность и резкость постоянно оспаривается: написаны десятки статей, в которых доказывается, что и до пресловутого XVIII века отношение матерей к своим детям могло быть и нежным, и сочувствующим). При этом практически все современные зарубежные ученые готовы согласиться с тем, что четкое определение материнских и отцовских ролей в нынешнем понимании этого слова - явление, сопровождавшее с середины XVIII в. рождение "индивидуализированной и интимизированной семьи буржуазного типа, действительно нуклеарной (в силу своей замкнутости и отделенности)" .
Широкий круг источников личного происхождения (писем, автобиографий, мемуаров - то есть так называемых ego-документов) позволил специалистам по истории Нового времени поставить вопросы, раскрывающие индивидуальную психологию представителей разных социальных слоев. Усиление биографического направления и метода в системе исторических наук дало еще один толчок исследованиям материнства. По сути дела, это была переориентация их с позитивистского собирания фактов о детстве и родительстве на изучение истории взаимодействия детей и родителей, то есть того, что думали родители о своем детстве и своих детях, как они стремились учесть ошибки и достижения личного опыта в воспитании детей. Подобный подход включал и анализ детских оценок родителей и прежде всего (поскольку это было лучше представлено в источниках) матерей. Ответом на призыв углублять и развивать биографическое направление в социальных науках стали публикации источников личного происхождения, написанных женщинами; среди них попадались даже такие редкие, как, например, воспоминания датской акушерки конца XVII - начала XVIII столетия .
В благосклонно встреченных научной критикой работах немецкой исследовательницы Ирэны Хардах-Пинке, проанализировавшей десятки автобиографий - гг. с точки зрения их информативности по "истории детства", утверждалась ее любимая идея о постоянном "балансировании" отношений между матерью и ребенком (в рассматриваемое ею время) "между страхом/устрашением и любовью" . В сборнике документов, собранных и изданных ею, специальная глава была посвящена образам родителей в жизнеописаниях выросших детей и, следовательно, оценкам самими детьми проявляемой по отношению к ним заботы и ласки, наказаний и их жестокости, любви, уважения и т.д. Образ матери в автобиографической литературе XVIII в. выступал чаще всего как образ "посредницы" между детьми и главой семьи . Еще ближе к рассматриваемой нами теме оказалась работа соотечественницы И. Хардах-Пинке А. Кливер, в задачу которой вошел анализ более чем "женских" (и, что особенно ценно, "материнских"!) текстов, позволивших автору рассмотреть, как влияли на реальное материнское поведение и "идеальное" (литературное) самовыражение авторов этих текстов повседневные речевые практики - "повседневный профанный, политический и философский дискурсы" на рубеже ХIХ - ХХ вв. В недавно изданном сборнике статей "Материнский инстинкт: воззрения на материнство и сексуальность в Британии, - " авторы попытались увязать и сравнить социальные экспектации (iconic maternity) и реальность и пришли к выводу о "завершении поляризации материнства и сексуальности именно в начале XX столетия" .
Медиевисты же скорее ориентировались на исследование конкретных, традиционных и, так сказать, "материально-ощутимых" аспектов средневекового родительства. Такими темами были, прежде всего, темы, связанные с историей медицины. Одной из весьма разработанных оказался поэтому вопрос об исполнении родительницами в раннее средневековье функций домашних врачей . Непосредственно связанными с "материнской" темой были и иные аспекты истории медицины (родовспоможение и помощь при трудных родах) и, в особенности, микропедиатрии (ответственность женщин за выживаемость детей и забота матерей о младенцах, особенности грудного вскармливания и диеты кормящих матерей и нанятых кормилиц) . Стоит отметить необычайно информативную "Хронологию событий в истории деторождения", составленную в конце -х гг. Дж. Левитт и явившуюся приложением к ее книге "Деторождение в Америке - " , в которой прослеживается вся история медицины с точки зрения значимых успехов в делах рождения детей начиная с г. и до середины XX в. (первое успешное кесарево сечение, после которого выжили и мать, и ребенок; первый перевод того или иного медицинского трактата; первые опыты прослушивания плода в утробе матери и т.п.).
Довольно популярными в конце -х - начале -х гг. сделались и проблемы исторической демографии, связанные с материнством: плодовитость и стерильность женщин, частота интергенетических интервалов, детность семей, выживаемость детей, продолжительность фертильного возраста . Несколько особняком - в силу необычности постановки вопроса - стояла в историографии рубежа - -х гг. работа В. Филдс о рационе питания детей матерями (после грудного вскармливания) в XVIII - XIX вв. . В известной степени этой темы касались и те, кто изучал так называемые структуры повседневности - быт, особенности жизненного уклада у разных народов, в разные исторические эпохи . Но, конечно, и демографы, и историки повседневности (речь идет именно о них, а не об этнографах) касались темы материнства, как правило, походя.
Весьма заметным направлением в изучении средневекового материнства было исследование правовых аспектов темы, ведь - по словам виднейшего французского исследователя социальной истории Ж. Делюмо - материнство и отцовство раннего средневековья вообще были "представлены главным образом в виде юридических институций" . Примечательно, что, например, в германской историографии эти сюжеты оказались проработанными весьма досконально и применительно к разным историческим эпохам: одни из ученых - вслед за К. Марксом - анализировали правовые аспекты материнства с позиций противопоставления "частной" и "публичной" сфер, другие - вслед за В. Вульф с позиций их неразрывной связи, отражения и отображения , эксплуатации той или иной идеологически приемлемой идеи в правовой сфере . Феминистки Германии и США, анализируя современную ситуацию, заставили обсудить вопрос о необходимости "позитивной дискриминации женщины-матери" (то есть ее особых правах, которые не может иметь мужчина, - этому, по сути, был посвящен целый сборник статей по истории правовой защиты материнства с г. по -е гг. XX в., изданный под редакцией Г. Бок и П. Тэн ), поставив общую проблему как проблему "права матери - права человека" . Не удивительно, что наиболее фундированные работы по этим вопросам были написаны специалистами по истории Новейшего времени , поскольку к началу XX в. правовое сознание людей в европейских странах достигло признания необходимости подобного "законодательного регулирования вопросов репродукции".
Огромным шагом вперед в изучении "истории материнства" было и выделение в -е годы особого направления в гуманитарных науках, получившего наименование "women’s studies" . Как известно, оно объединило интересы экономистов и юристов, психологов и социологов, педагогов и литературоведов. Сторонницы этого направления в истории поставили целью "восстановить историческую справедливость" и "сделать видимыми" не только именитых и высоколобых героев, но и героинь прошлого , причем не путем некоего дополнения, добавления "женского фермента" в уже написанную историю, а путем написания "другой истории" - именно женской и, можно сказать, "гиноцентричной" .
Осуществление этой задачи оказалось более легким для модернистов (то есть специалистов по истории Европы после г., а особенно в XIX в. ), в задачу которых вошло изучение ранних форм политической борьбы женщин за равноправие и вообще за свои права. "Материнская тема" немедленно оказалась в центре феминистского дискурса во всех европейских странах - как это подчеркнула А.Т. Аллен, автор монографии "Феминизм и материнство в Германии" , - поскольку воочию столкнула "матернализм" (концепцию традиционности материнского долга и "особости" статуса женщины в связи с его существованием) и феминизм с его идеей равного права на самореализацию женщины в любой сфере, в том числе несемейной, поставив проблему существования "гендерно-нейтрального равенства в отношении родительства" . От этой темы родилась тема становления и осознания женщинами своей половой идентичности, к середине -х г. завоевавшая внимание читательской аудитории Франции, Германии, Англии и других стран. В частности, в германской науке именно в конце -х - начале -х гг. утвердилось мнение, что "понятие материнства является сравнительно новым" и его формирование непосредственно связано с оформлением идеологии бюргерства, то есть относится к XVII в. . Еще более распространенной была и оставалась точка зрения, согласно которой материнская идентичность стала осознаваться женщинами одновременно с осознанием (и как часть) идентичности женской (и этот процесс связывался со второй половиной XVIII в.) .
Разумеется, раскрыть тему осознания и приятия какой-либо идеологемы (в данном случае - "хорошего материнства") было невозможно без упоминавшихся уже выше эгодокументов (таким образом, в немецкой историографии появилось, например, исследование, воссоздававшее женскую, в том числе материнскую, идентичность на основе комплексного анализа женских писем) . Далее на очереди оказались педагогические книги середины XVIII - середины XIX веков, ориентировавшие матерей на "правильное" воспитание , а также анализ дидактических стереотипов в школьных учебниках, в семейном и внесемейном воспитании, в литературной фикции . В конечном счете, исследователи пришли к неизбежному выводу о том, что не только в давно ушедшие времена, но и в прошлом веке, и в настоящее время материнство формирует одно из важнейших "пространств" духовного и социального мира женщины ("Frauenraum") и, следовательно, без изучения этого феномена "проблема соотношения разных половых идентичностей не может быть не только понята, но даже поставлена" .
При этом некоторые из исследователей - прежде всего Е. Бадинтер - становились невольными продолжателями Ф. Арьеса: настаивая на социальной предопределенности материнских отношений (и споря таким образом с теми, кто считал лишь отцовство действительно социальным институтом), они начинали видеть в материнстве "изобретение" (invention) капитализма, причем "изобретение" для богатых, тогда как "бедные", по их мнению, продолжали "страдать от отсутствия положительных эмоциональных связей" . Оценивая всю многовековую историю материнства до середины XVIII в. как период "материнского безразличия", Е. Бадинтер во французском издании своего исследования, опубликованном под "говорящим" названием "Любовь в дополнение" , относила к свидетельствам ("знакам") этого безразличия спокойное отношение к смертям малышей, распространенность подбрасывания "лишних" детей, отказ их прокармливать, "избирательность" в отношении к детям (любовь к одним и намеренное унижение других) - то есть, в сущности, повторяла аргументы Ф. Арьеса.
Примечательно, что и в отношении "переломной эпохи" - XVI в. - Е. Бадинтер была категорична, настаивая на отсутствии в эпоху раннего освобождения (эмансипации) женской личности каких-либо положительных сдвигов в отношениях матерей и детей. Даже говоря о XVIII в., считала автор, следует не столько искать редкие примеры эмоционального взаимопонимания в семьях, имеющих детей, сколько распространенность отдачи их на воспитание или перекладывание всех забот о нем на плечи гувернанток.
Одновременно ряд германских историков, изучавших материнство XIX в., считал его настолько устоявшимся и статичным социальным институтом (приведем в пример Ив. Шютце) , что видел в "материнской любви до середины XX в. - Н.П. скорее вмененную в обязанность женщине форму ее дисциплинирования" (которая лишь после второй мировой войны испытала якобы "сильную психологизацию и рационализацию"). Большинство же специалистов по средневековью и раннему Новому времени не сомневалось в том, что у каждой эпохи, у каждого времени было свое понимание материнского феномена в целом и материнской любви в частности.
Попытку разобраться в том, каковы были механизмы развития отношений детей и родителей в доиндустриальную, "допросветительскую" эпоху, сделали исследователи истории ментальностей. Большинство из них легко сошлось на том, что материнская любовь в эпоху средневековья ассоциировалась с заботой (о больных, бедных) и сводилась к умению так социализировать свое дитя, чтобы оно было достаточно образованно и "подготовлено, например, к монастырской карьере", где умение проявлять заботу, подобную материнской, могло стать формой самореализации человека. Споря с Ф.Арьесом, исследователи настаивали, что материнская любовь в доиндустриальный период, безусловно, существовала, однако описание форм ее выражения заставляло увидеть в ней скорее биологический инстинкт, нежели социально и культурно обусловленное явление. В этом смысле достойным исключением из правила оказалась работа Ф. Хейер по истории "женственности" в позднее средневековье. Задачей автора было изучение смены представлений об "идеальной матери" под влиянием Реформации, самого механизма выработки такого традиционного и стойкого убеждения, как признание воспитания детей - говоря словами Мартина Лютера - "первейшей женской профессией .
Исследователи Нового времени (модернисты) ставили, между тем, несколькое иные вопросы, в частности - исследовали источники появления особой идеологемы "матернализма" (особой ценности материнства, признание которого следует воспитывать во имя оздоровления и воспроизводства расы, класса, социальной группы - явление середины - конца XIX в. в Европе, предшествовавшее спорам о евгенике) , стремились определить своеобразие и составляющие различных проявлений "духовного материнства", то есть найти аналоги материнских отношений в политике и государственной системе, изучить первые формы женских объединений и союзов, направленных на "защиту материнства" (например, в Германии это были "Bunds fur Mutterschutz" второй половины ХIХ в., ставшие частью женского движения ).
Таким образом, перед исследователями оказалась поставлена задача изучения материнства с историко-психологической точки зрения - с точки зрения особенностей его восприятия разными социальными слоями, на разных временных отрезках прошлого и настоящего . Так называемый лингвистический поворот, которым было отмечено развитие ряда гуманитарных наук середины -х гг. (резкое усиление внимания к терминологии и способам выражения чувств, эмоций, событий), немало способствовал углубленному анализу материнского дискурса в разные исторические эпохи, у разных народов , размышлениям о содержании понятий более, нежели сбору массы фактов. Феминизм, социально-психологическое направление в истории и социальный конструктивизм сошлись в определении основного аспекта в материнстве ушедших эпох как "аспекта служения" (супругу, обществу) . Вслед за первыми исследованиями "сенситивной истории", написанными французами, появились свои "истории чувств" в других странах, в том числе и анализирующие особенности женского мировосприятия. Отметим среди них особо "Культуру чувствительности" Дж. Бэркера-Бенфильда.
Свое слово должны были сказать и медиевисты, и вообще исследователи доиндустриального периода - эпохи, когда дом был важнейшим жизненным пространством человека, а "материнство в отличие от отцовства придавало женщине социальную значимость и ценность". В известном смысле именно значимость женщины как матери, ее способность стать ею были, по мнению ряда американских феминисток, одной из причин стремительного развития феминофобских, сексистских формулировок в системе писаного и обычного права .
Медиевистки с четко выраженными феминистскими взглядами легко увязали историю средневекового материнства с историей сексуальности, поскольку такое толкование само собой напрашивалось при чтении средневековых пенитенциалиев (сборников наказаний за прегрешения) . Они же - в новейшей литературе конца -х гг. доказывают, что мужчины - авторы законов и составители хроник в период раннего средневековья старательно "замазывали" значимость материнства и вскармливания ребенка, поскольку сами не могли выполнять подобные функции , а потому невысоко оценивали их значимость. Некоторые из исследовательниц материнства доиндустриальной эпохи специально подчеркивали, что лишь через материнство и все, с ним связанное, женщины того времени теряли статус "жертв" и могли (через самореализацию) ощутить собственную "свободу" и "значимость" .
В то же время, исследователи средневековой культуры и религиозной антропологии выявили, что понятие "правильного супружества" (в частности, представление о "хорошей" и "плохой" жене) и понятие "материнства" (в том числе представления о "плохой" и "хорошей" матери) развивались одновременно и, можно сказать, "шли рука об руку". Гипотеза медиевистов сводилась к тому, что осознание ценности материнской любви и материнского воспитания сопровождало весь процесс переоценки ценностей в концепции семьи и женщины в христианстве. Для раннего средневековья, полагали они, была характерна высокая оценка девственности и бездетности, аскетизма во всем, включая брачные отношения. Позже же священники и проповедники оказались вынуждены признать "тупиковость" этого пути воспитания прихожан. Попытки канонизации бездетных пар, считали, например, германские исследовательницы "истории женщин", не встречали понимания среди прихожан и, наоборот, особой любовью пользовались праздники и связанные с ними святые, чья жизнь была отмечена родительской любовью и привязанностью. Таким образом, заинтересованность общества в своем численном увеличении, помноженная на усилия проповедников, слегка "подправивших" свою первоначальную концепцию, стала причиной изменения восприятия материнства .
Анализ средневековой агиографии привел ряд исследователей к выводу, что с определенного времени (в так называемое "высокое средневековье") забота о детях стала постоянно присутствовать в тексте проповедей и получила вид сформулированных тезисов о материнском "долге" и "обязанностях" женщин-матерей. Особое почитание святых, чья жизнь была и похожа, и не похожа на жизнь обычных людей, стремительное распространение культа Мадонны и ее матери - святой Анны, зафиксированные в это время, изменили отношение к материнству в рамках христианской концепции . Восхваление и "чествование" матерей и материнства превратилось в "генеральную концепцию" католических проповедников в Европе (если отбросить региональные вариации) к концу XIII - началу XIV в., (как на это указал А. Блэмайерс) , имевшую обратной стороной маргинализацию и депривацию тех, кто матерями быть не мог.
Медиевистки, избравшие сферой своей аналитической деятельности позднее средневековье, показали, что именно в текстах этого периода появились образы многодетных матерей, что именно в моде "высокого средневековья" - как то отразила и иконопись - стали типичными платья, позволявшие свободно вынашивать дитя во время беременности . Одновременно в текстах пенитенциалиев, обращала внимание коллег, например, К. Опитц, появились запрещения использовать какие-либо противозачаточные средства, пытаться регулировать число деторождений (что отсутствовало в ранних текстах). Весьма примечательной стороной "женской истории" в эпоху средневековья, как полагала израильская исследовательница С.Шахар, была слабая представленность материнской темы в памятниках городской литературы: в ней присутствовала целая палитра образов "брачных партнерш", "добрых" и "злых" жен и крайне редко встречались матери .
Характерной чертой средневековой концепции материнства (базировавшейся, вне сомнения, на общехристианской концепции семьи) было, как это замечалось рядом европейских исследователей, "допущение" матери лишь к маленькому ребенку, "младенцу". Начиная с лет ребенок, а тем более подросток, должен был, согласно выводам исследователей, воспитываться уже отцом . Учет социальной стратификации при анализе рассматриваемой нами темы привел к выводу о том, что на "призыв" церковнослужителей уделять больше внимания детям отреагировали в далекие времена не все, а в большей мере привилегированные слои, где материнские обязанности были едва ли не главными для женщин. Напротив, в среде непривилегированной материнство и связанные с ним переживания якобы имели второстепенную (если не сказать больше) роль .
Размышления исследовательниц-"модернисток" (то есть изучавших раннее Новое время в Европе XVI - XVII вв.) во многом развивали гипотезы медиевисток. С их точки зрения, концепция материнства в Новое время формировалась не столько церковными постулатами, сколько (и в большей степени!) светской нарративной литературой, в том числе дидактического свойства, да и образованные матери - как подчеркивала, скажем, английский литературовед К. Мур - воспитывали в это время уже не только силой собственного примера, но и примером литературным. К. Мур в Англии, а Е. Даунцерот в Германии (за пятнадцать лет до публикации К. Мур) проанализировали педагогические книги допросветительской эпохи, показав, как на их основе формировались и воспроизводились стереотипы восприятия женщины в первую очередь как будущей или состоявшейся матери . К тем же выводам - но на основе изучения повседневности разных европейских народов в раннее Новое время, их обычаев и верований, в том числе связанных с обстоятельствами зачатия, развития ребенка в утробе матери и т.п. - пришел английский исследователь О. Хаутон , решительно отвергнувший, кстати сказать, гипотезы Ф. Арьеса и его последователей об "открытии" детства (и, следовательно, материнства как одного из проявлений "столетия аффектированного индивидуализма", то есть XVIII в.).
Исследователи и, особенно, исследовательницы феномена материнства, работавшие в последнее десятилетие XX века, заставили актуально зазвучать ряд таких его сторон, которые, казалось бы, были известны прежней историографии, но не были научно артикулированы. Например, исследовательницы различных форм социально-политической активности женщин и женского движения конца XIX - начала XX вв. обратили внимание на использование феминистками прошлого столетия идеи "духовного материнства" как элемента "посестринства" между единомышленницами .
К новым проблемам, поставленным в исторической литературе -х гг., можно отнести и выделение второго важного рубежа (после конца XVIII - начала XIX в.) в европейской истории материнства. По мнению многих, им стали -е гг., когда термин "материнство" вошел в обиход "европейского публичного дискурса", когда во всех странах о нем заговорили разом учителя, социальные работники, врачи-гигиенисты, когда "материнство перестало быть лишь природным атрибутом женщины, но превратилось в социальную проблему" .
Само понятие материнства избавилось в исследованиях последних лет от навязываемой веками дихотомии - отнесения всех женщин, имеющих детей, к категориям либо "плохой", либо "хорошей" матери, и эти категории, "модели" и образцы оказались проанализированными, применительно к разным эпохам и культурам (здесь особая роль принадлежит английской исследовательнице Э. Росс) . Для модернистов весьма полезными оказались в этом смысле исследования концепта "нравственной матери", предложенного англоязычному обществу в викторианскую эпоху: согласно ему, "настоящая", "нравственная" мать должна была сознательно отказываться от работы вне семьи и от участия в социальной жизни во имя детей .
Историки, изучавшие неэлитные слои общества (бедноту, рабочих), внесли свою лепту в изучение представлений о материнской любви и ответственности в этих социальных стратах. Эти исследователи (Е. Рилей, Е. Росс, К. Кэннинг) использовали уже совсем иной круг источников (прессу, отчеты фабричных и мединспекторов т.п.) - ведь среди бедных было много неграмотных, и представительницам этих социальных слоев не хватало ни времени, ни сил описывать свою жизнь для потомков. Не удивительно, что практически все исследователи, взявшиеся за подобные темы, были специалистами по современной истории. Спасительную роль для них сыграло стремительное развитие в последние годы так называемой "устной истории" (oral history), которая позволила восполнить недостатки истории "записанной": исследователи, использовавшие историко-этнологические методы работы (включенного наблюдения, непосредственного участия), добились убедительных результатов, реконструируя повседневность женщин из рабочей среды полвека и более тому назад .
Наконец, особой темой в рамках общей проблемы стала история материнства в иммигрантской среде, его особенности и трудности, не понятные подчас постоянным жителям страны , проблемы обеспечения прав матерей в экстремальных условиях (войны, послевоенной разрухи) . Весьма остро зазвучала в работах - -х гг. и тема повседневности матерей в послевоенном западно-европейском обществе, прямо выходящая на вопрос о "неоматернализме" (людские потери заставляли большинство стран пропагандировать образы многодетных, счастливых матерей), и неудивительно, что спустя полвека появилась необходимость проанализировать влияние этого идеологического концепта на жизнь "простого" человека .
Подводя некоторые итоги обзора зарубежных публикаций по "истории материнства", стоит, вероятно, подчеркнуть, что здесь рассмотрена лишь незначительная часть из огромного моря литературы по данной теме. Причем в первую очередь - монографические исследования. Статьи по интересующей нас проблематике, опубликованные в таких журналах, как "Гендер и история", "Журнал истории семьи", "Журнал междисциплинарной истории", не говоря уже о всемирно известных французских "Анналах" и немецком "История и общество", исчисляются десятками, если не сотнями.
Куда меньше работ - по истории русского материнства. Едва ли не единственная книга, где тема материнства оказалась "сквозной" и прошла как бы через все эпохи - это монографическая работа Дж. Хаббс, довольно претенциозная как с точки зрения выбора, так и интерпретации источников (что неоднократно отмечалось в рецензиях на эту книгу) . Исследование этого американского автора настойчиво педалировало бердяевскую идею о "вечно бабьем" в русском характере и с этой точки зрения (сверханти-феминистской!) подходило к характеристике тех или иных сторон типичных для России элементов семейных отношений, в том числе, например, "особой крепости" материнско-сыновьей любви.
Другие работы зарубежных специалистов, напротив, отличались скрупулезностью проработки мелких и мельчайших деталей избранных ими тем, высоким профессионализмом, но - как правило - касались лишь определенного временного отрезка. Так, говоря о работах европейских и американских медиевистов, трудно обойти вниманием аналитические исследования американского историка, работающего с русскими епитимийными книгами, главного редактора журнала "Русское обозрение" Евы Левиной . Главной темой этой исследовательницы в течение долгого времени была история сексуальности в странах православной конфессии, поэтому "материнской темы" она касалась именно в аспекте анализа старославянских церковных текстов, в которых материнство рассматривалось как главная антитеза сексуальной аффектации женщин. Примерно те же аспекты средневекового материнства рассматривала и ее коллега и соотечественница И.Тирэ, изучающая - вот уже не первый год - особенности быта и духовной жизни московских цариц . Весьма косвенно проблем материнства касались также те, кто ставил задачей изучение статуса ребенка в Древней Руси (М. Шефтель, А. Плаканс) .
Несколько больше исследований написано - как это характерно для всемирной историографии в целом - по истории материнства и, шире, родительства XIX в. Наиболее активно изучаемыми здесь были проблемы, связанные с историей медицины и родовспоможения , а также с историей беспризорных, нежеланных, подкидываемых детей . Самые фундаментальные работы по последнему вопросу - и, кстати сказать, обобщившие наибольший материал собственно по материнству (хотя лишь по одной из его сторон) - были написаны Д. Рэнселом, чья монография "Матери нищеты" явилась своего рода "открытием темы" материнства для руссистики . Иной социальный полюс - взаимоотношения матерей и детей в привилегированных сословиях XVIII-XIX вв. - нашел отражение в статьях и книге Дж.Товров о дворянских семьях раннеиндустриальной России .
Основными источниками этой американской исследовательницы были мемуары и дневники дворянок екатерининской, павловской и александровской эпох, а также литературные произведения. Тема изменившегося содержания материнского воспитания - по вышеперечисленным источникам - в - -е гг. стала одной из излюбленных тем зарубежных славистов, как литературоведов, так и историков .
Наконец, предреволюционный период в истории русского материнства, оказавшийся наименее исследованным в работах зарубежных специалистов, представлен в настоящее время единичными статьями А. Линденмейр и Б. Мэдисона о защите прав матерей-работниц и значимости в этом смысле закона г. о страховании рабочих .
Напротив, советский период всегда привлекал внимание зарубежных историков, социологов и литературоведов. Достаточно напомнить, что еще до войны и в первые послевоенные годы выходили статьи и монографии, авторы которых пытались понять и оценить уникальность "большевистского эксперимента", в том числе в области семейного быта . В этом плане отрадно отметить исследование Э. Вуд "Баба и товарищ", вышедшее совсем недавно . Хотя книга в целом посвящена, скорее, политической истории, есть в ней и раздел о повседневной жизни послереволюционных лет и гендерных трансформациях конца -х - начала -х гг. Исследовательнице удалось без иронии отнестись к правовым документам времен гражданской войны, скрупулезно проанализировать работы видных деятелей большевистской партии, обращавшихся к теме материнства и считавших этот женский долг "несопоставимым" с долгом революционным, "права личности" с вопросом "государственной целесообразности".
Чаще всего материнство (точнее, вопрос об изменении отношения к нему) интересовало зарубежных авторов именно как часть проблемы "освобождения женщины", пресловутого "решения женского вопроса в СССР". Особое внимание в этом смысле привлекал печально известный закон г., запретивший аборты , и вообще советское законодательство сталинского времени, "используемость", применимость его статей к повседневной жизни советских людей довоенной и непосредственно послевоенной поры . Немалую роль сыграло в таких исследованиях привлечение материалов "устной истории": именно с конца -х гг., а особенно в -е гг., зарубежные социологи и историки получили возможность собирать "полевой материал", устные интервью советских женщин и строить на основе таких источников исследования нового типа .
В известной степени данью моде на психоаналитические исследования детства стал ряд публикаций, посвященных "истории детства" в России XX в., авторы которых обращались и к некоторым аспектам материнско-детских отношений. Общей чертой таких исследований был их очевидный позитивизм, отсутствие попыток соединить собранные исторические факты с новейшими концепциями . Преодоление этого недостатка - черта последнего десятилетия . Кроме того, снятие запретов с ранее обсуждавшихся устно, но редко рассматриваемых научно тем вывело на авансцену исследователей, занявшихся сравнительным изучением быта людей в тоталитарных государствах. "Развернутая" в гендерном аспекте, эта тема прозвучала, например, в статьях, авторы которых сравнили статус женщины-матери в сталинистской России и фашистской Германии .
Таким образом, анализ зарубежной историографии материнства - как российского, так и европейского - не оставляет сомнения в том, что тема эта многогранна, междисциплинарна и представляет интерес для ученых самых разных гуманитарных специальностей. Впрочем, не только для них.
=====================


Понравилось? Поделитесь хорошей ссылкой в социальных сетях:



Новости
25 мая 2016
Тодосийчук, А. В. Науке нужны кадры и спрос на инновации

О финансировании науки

подробнее

06 мая 2016
Арест, Михаил. Проблемы математического образования 21 века

Вызовы нового времени и математика в школе

подробнее

26 апреля 2016
Ян Амос Коменский. Матетика, т. е. наука учения. Окончание

Окончание трактата Яна Амоса Коменского «Матетика»

подробнее

17 февраля 2016
Ян Амос Коменский. Матетика, т. е. наука учения

Деятельность учения сопровождает деятельность преподавания, и работе учителя соответствует работа учеников. Теоретически и практически это впервые показал Ян Амос Коменский, развивавший МАТЕТИКУ, науку учения, наряду с ДИДАКТИКОЙ, наукой преподавания.  
 
Трактат Коменского «Матетика, то есть наука учения» недавно был переведён на русский язык под редакцией академика РАН и РАО Алексея Львовича Семёнова.

подробнее

17 января 2016
И. М. Фейгенберг. Пути-дороги

Автобиографическая статья выдающегося психолога и педагога Иосифа Моисеевича Фейгенберга (1922-2016)

подробнее

Все новости

Подписка на новости сайта:



Читать в Яндекс.Ленте

Читать в Google Reader


Найдите нас в соцсетях
Facebook
ВКонтакте
Twitter